Флавье хоть попытался быть немного человечнее! Если бы он сделал хоть один шаг навстречу, вместо того чтобы оставаться неподвижным, как пень, замкнутым, как тюрьма…
Не двигаясь, ни на кого не глядя, вдруг заговорил Бенуа — каким-то странным голосом, словно это был меч, который вкладывали в ножны, револьвер, который разряжали. Тогда Леметр увидел, как чуть изменился Флавье. Почти незаметно, просто Какой-то новый оттенок во взгляде. Секунду спустя к нему вернулась прежняя бесстрастность. Но Леметру и этого было достаточно, чтобы понять, что между этими двумя людьми не может быть ничего более надежного, чем перемирие. Он еще не знал причины и конфликта; он даже допускал, что бами они не оценивают его как следует.
— Это было время, — говорил Бенуа, — когда тех, кто ехал в Россию, считали дезертирами или сумасшедшими, вмешивающимися в дела, которые их не касаются! Я надеюсь, господин майор, что вы по крайней мере оцените это в новой ситуаций.
Флавье застыл. Но прежде, чем он смог ответить, встал Марселэн. Он взглянул на всех четверых: на Бенуа, готового к схватке, но сохраняющего внешнее спокойствие; на Флавье, находящегося на грани взрыва; на Лирона, решившего оставаться в роли зрителя; на Леметра, спокойного и ясного, озабоченного лишь тем, чтобы не выйти из себя.
— Итак, мы договорились, —сказал Марселэн твердым голосом, — Предлагаю приступить к формированию эскадрилий… Леметр, дайте мне точный список.
— Я должен остаться? — спросил Лирон.
— Нет, — сказал Марселэн. — Спасибо, Лирон, не нужно.
Лирон вежливо и меланхолично кивнул, словно желая сказать: «Я понимаю, не беспокойтесь, я очень хорошо понимаю», — и вышел из комнаты. Марселэн проводил его взглядом, беспомощно развел руками и придвинул к себе список, положенный Леметром на стол.
— Приступим, — сказал он.
Время не улучшило отношений между Бенуа и Флавье. Конфликт не был открытым, но он ощущался во всем, подобно источнику, который вначале смутно чувствуешь под слоем сырой почвы, но который потом вдруг вырывается наружу. Их антагонизм проявлялся в каждом слове, даже в том,~как они смотрели друг на друга. Марселэн наблюдал за ними с беспокойством. Он предпочел бы открытую ссору этой повседневной враждебности, в которой Бенуа вооружился заносчивостью, а Флавье — презрением. За время, что Марселэн командовал «Нормандией», он уже сталкивался с взаимной антипатией, этого не избежать любой группе людей. Но здесь он чувствовал драму иного порядку Корни ее, были гораздо глубже, они лежали в самой природе этих двух людей. И то, что слово «честь» они понимали столь различно, было скорее проявлением, чем причиной того, почему они не могли быть вместе.
Бенуа плохо скрывал мстительную иронию, когда новичкам приходилось туго с «яками», он объяснял Сарьяну, что это не удивительно: бедняг можно извинить, их ангары так хорошо охранялись, что они уже давно разучились летать!
— Очень забавно, — процедил Флавье, кргда Сарьян, не желая вмешиваться в ссору, полез под капот, — но если в эскадрилье происходит столько аварий, отвечает за это командир, то есть в данном случае я.
— Что ж, — сказал Бенуа, — почему бы вам не отправиться на десять суток под арест?
Флавье Пожал плечами, а Бенуа, насвистывая, отошел.
После одного особенно неприятного случая — было повреждено три чсамолета за один вылет — Бенуа так раскритиковал тех, кто, повинуясь «старому хрычу», держал воздушную армию на земле, что Леметр прервал партию в шахматы и заявил тем самым своим спокойным тоном, который, как — все уже знали, выражал у него гнев:
— У тебя короткая память, Бенуа. Ты забыл наши первые полеты?
— Ну и что? — задиристо спросил Бенуа.
— А вот что: снег, холод, отсутствие ориентиров, незнакомый самолет… Все это ставило и перед нами кое-какие проблемы, а?