— Ты мне испортишь аппетит, — сказал Бенуа.
Он и сам понимал, что это малоубедительный аргумент.
Вечером, перед тем как леч>ь спать, он подошел к Леметру. Тот собирался чистить зубы.
— Ты зря на меня кричишь, Леметр.
— Да, зря. Этого не следует делать публично, но и ты не прав. Твоя ненависть к Флавье делает тебя несправедливым. Недоверие… Эх, старина…
— Я просто не выдерживаю иногда, — проговорил Бенуа
Леметр знаком показал, что не может говорить — во рту зубная паста. Бенуа молча стоял рядом, упрямо наморщив лоб; взгляд его был враждебен.
— Послушай, — сказал он, — ты только что вспоминал, как мы приехали. Помнишь, фрицы перешли Волгу!.. А сегодня мы идем к Неману. Кое-что изменилось!.. Ну, а что же теперь здесь будет делать этот?..
Кризис разразился неделей позже.
Марселэн улетел утром в сопровождении Ле Гана в штаб армии, находившийся в сотне километров от них.
— Привезите нам икры! — крикнул Бенуа.
Эта старая шутка никого уже не смешила, но она стала традицией. Если ее никто не вспоминал, все чувствовали, что чего-то не хватает.
— Впрочем, — заметил Бенуа, когда оба самолета уже исчезли из глаз где-то на западе, — я ненавижу икру.
Вильмон улыбнулся. Он отлично помнил, как Бенуа, в первый раз увидев икру, принял ее за варенье. Заметив его искаженное гримасой лицо, Вильмон расхохотался. Бенуа секунду колебался, не зная, выругаться ли ему или посмеяться вместе с товарищем. Он, выбрал последнее и удовольствовался тем, что лишь пробурчал:
— Рыбное варенье! Нужно быть русским, чтобы изобрести такую штуку!
В то время Бенуа имел еще весьма смутное представление о русских.
Было страшно холодно, но сухо и ясно. Спокойный день, без заданий. Летчики — каждый по-своему — отдыхали. Одни писали письма, в надежде, что они когда-нибудь дойдут по назначению, другие играли в шахматы, бридж или покер. Леметр в углу читал русский роман, положив рядом словарь. Каждый раз, когда ему попадалось незнакомое слово, он заботливо вписывал его в записную книжку. Тарзан слонялся от одного к другому, выпрашивая внимания, но постоянно возвращался к Вильмону и ложился, свернувшись клубком у его ног. Столовая казалась какой-то особенно теплой и уютной. «Можно подумать, что войны нет, — размышлял Кастор, — что мы просто солдаты на отдыхе». Бывают такие паузы в жизни, своего рода передышки, когда время останавливается, события как бы стираются, невероятное давление действительности вдруг исчезает. Все знают, что долго это не продлится, и наслаждаются покоем.,
— Смотри, — произнес Казаль, глядя в окно - один возвращается.
— Только один? — удивленно переспросил Бенуа.
— Да, один.
Бенуа был уже на улице. Не сговариваясь, Вильмон и Леметр побежали за ним. И одним движением за ними поднялись все.
«Як» сеЛ. Это был Ле Ган.
Бенуа не дал ему поставить ногу на землю.
— А командир? — закррчал он.
Ле Ган довольно спокойно ответил:
— Он сейчас вернется. Я был на пределе, он приказал мне возвращаться.
— Ле Ган!
Резкий, властный, несколько суховатый, ясный голос. Флавье вышел вперед — летчики машинально раздвинулись, образуя проход.
Что произошло, Ле Ган?
— Мы встретили фрицев, господин майор. Приближаясь к фронту, вдруг увидели двух «фокке». Они дали по нам очередь… Ничего серьезного. Только это разозлило полковника. Он пошел в атаку. Сбил одного, а другой стал уходить. Командир решил постараться сбить и его.
— А вы?
У меня горючее было на исходе. Я спросил у него, что мне делать. Он приказал возвращаться.
После минутного молчания Флавье спросил:
— А как у него с горючим?
Ле Ган знаком показал, что не знает.
— Так, — сказал Фларье. — Остается только ждать.
Не глядя ни на кого, он повернулся на каблуках и зашагал крупными шагами к дому. Все молчали, даже Бенуа. Леметр, несомненно, один почувствовал, что Флавье держался как командир, словно это само собой разумелось, словно об этом даже нечего было задумываться.
— Ну, — сказал наконец Лирон, — полковник не стал бы бросаться в погоню, если бы не был уверен…
— О, — трезво возразил Вильмон, — это может случиться с каждым. Держишься за своего фрица… не хочещь упустить… а про бензин забываешь!..
Кастор налаживал связь. Уже дважды она прерывалась. Слышался ужасный треск, отчаянные «алло» на другом конце линци — и больше ничего. После третьей попытки он меланхолично взглянул на Флавье.
— Ничего себе автоматика! — вздохнул он.
— Давайте еще!