Кастор позволил себе лишь мысленно пожать плечами. Флавье раздражал его. У него было достаточно опыта, чтобы оценить серьезность положения. Но в «Нормандии» было правило: никогда не допускать паники. Можно быть переполненным тревогой, сердце может сжаться, как в тисках, но подзывать этого нельзя. Другие знают то, что знаешь ты, ты знаешь то, что знают другие. Этого достаточно. И в этом заключалась немалая часть того, что Марселэн называл «духом «Нормандии»… Но что Флавье мог понять в «духе «Нормандии»? Разве мог он хотя бы предположить, какие нити связывают Марселэна с его эска-дрилъей? «Коллектив… — Думал Кастор. — Мы коллектив. Марселэн сделал из нас не просто воинскую часть, но человеческий коллектив. Потому что Марселэн был человеком…» Он с ужасом заметил, что подумал о нем в прошедшем времени! И в четвертый раз стал вызывать дивизию.
Леметр и Бенуа были здесь же. Бенуа слышал русские фразы и видел, как помрачнело лйцо Леметра. Кастор отставил аппарат.
— Генерал требует точно сообщить час его вылета.
— Ровно в двенадцать, — сказал Леметр, не подымая головы.
Кастор снова стал говорить в трубку. КогДа он положил ее, лицо его было бледным.
— Генерал сообщает, что командир не прибыл. Если он что-нибудь узнает, он позвонит.
Не говоря ни слова, Флавье посмотрел на часы.
Кастор не решался отойти от телефона. Он вскакивал при каждом звонке. Так он выслушал какое-то туманное донесение артиллеристов, которые были уверены, что говорят с инженерной частью; Извинения артиллеристов потонули в потоке ругательств; и Кастор обернулся к Флавье.
— Я вызову дивизию, господин майор?
Летчики только кончили обедать. Обед был съеден б. ей аппетита, почти в полной тишине. Особенно глубоким было молчание ветеранов. Новички относились с уважением к их драме, хотя и не могли разделить ее с ними полностью. Для них Марселэн был лишь командиром «Нормандии». Но они хорошо Чувствовали, что между ними и ветеранами существовали самые близкие отношения. Об этом никогда никто не говорил. То была область чувств, и можно было все разрушить, начав выявлять эти чувства. Кастор никогда ничего не говорил о той ночи, когда погиб французский флот, так же как Шардон никому не рассказывал о своем разговоре с Марселэном после гибели Татьяны., Они хранили это в своем сердце, они этого никогда не забудут… Но сегодняшнее ожидание просто невыносимо…
— Если мы ничего не узнаем через полчаса, — сказал Флавье, — мы позвоним еще раз.
— Зачем ждать? — грубо спросил Бенуа.
— Потому что существуют разумные сроки.
— Превосходно! — бросил Бенуа.
У Флавье была своя манера бледнеть. Все его лицо становилось белым, и только скулы вверху краснели. Он положил руки ладонями на стол — это тоже был типично его жест, — как будто хотел любой ценой удержаться за, что-то. Он уже открыл рот, чтобы ответить, когда послышался шум останавливающегося автомобиля. Дверцы хлопнули, русские обменялись несколькими короткими фразами. Вошли Комаров и Синицын,
Одним движением вся эскадрилья встала «смирно». Лишь Кастор автоматически сделал шаг вперед. Лицо Синицына ничего не выражало. Комаров выглядел необычайно усталым. Тяжелым шагом он прошел на середину комнаты. Он ни на кого не смотрел, ничего не говорил; Синицын молча следовал за ним. «Так! — сказал себе Кастор. — Марселэн погиб!» Он почувствовал, что в нем тоже что-то умерло. Он приготовился переводить.,
— Господа… —сказал генерал по-французски.
Стояла абсолютная тишина.
Комаров положил руку себе на горло и внезапно отбросил ее, как изнуренный пловец, плывущий к далекому берегу.
— Я сообщу вам плохую весть.
Теперь он говорил по-русски.
Кастор перевел.
— Мне только что сообщили по телефону… наши солдаты нашли «як», сбитый над линией фронта… Они извлекли оттуда тяжелораненого летчика… Это был полковник Марселэн.
— Полковник Марселэн, — перевел Кастор почти неслышным голосом.
Комаров выпрямился и встал против выстроившихся перед ним летчиков. Затем обернулся, чтобы увидеть, тех, кто стоял с другой стороны.
— Россия дала ему оружие, чтобы сражаться, — сказал он, вдруг повышая тон. — Но сердце героя ему дала Франция.
«Всю мою жизнь, — думал Леметр, — всю жизнь я буду это помнить. Яркий свет, льющийся с потолка, нашу воинскую стойку «смирно», этих двух человек, которые, не говорят на нашей языке и которые пришли сюда как вестники непоправимого… Я буду помнить всю жизнь Кастора, который переводил, как машина, Шар-дона, нависшего над самим собой, Бенуа с ожесточенно сжатым ртом, Бенуа, который жаждет крови и получит ее!»