— Прежде чем высказать то, что я думаю, — медленно сказал он, — я очень хотел бы узнать, каким образом Флавье, капитан, как и я, стал майором… Где он заслужил свою четвертую нашивку?
Флавье сидел в кабинете Марселэна. Стоя перед командиром, Кастор пытался смириться с ним. К своему большому огорчению, он сильно сомневался, что это ему когда-нибудь удастся.
Этот человек, расположившийся здесь, был посторонним. С точки зрения воинской дисциплины Кастор понимал всю неуместность такой установки. Но ему было наплевать! Вот что хуже всего.
— Все здесь в беспорядке, — . говорил Флавье. — Вот бумаги командира: я передаю их вам. Что же касается остального…
Кастор поморщился, увидев, как тот листает досье.
— Здесь я вижу много писем Военной миссии, оставшихся без ответа.
— Командир обращал на переписку мало внимания, — отозвался Кастор.
Флавье приподнял бровь:
— В самом деле? А где архивы «Нормандии»?
— Командир их выбрасывал, — с радостью объяснил Кастор.
.— Выбрасывал! — повторил Флавье.
— Да, — подтвердил Кастор, наслаждаясь порочным удовлетворением. — Архивом для него были доска, полетная книжка каждого летчика и походный дневник… Вот это и были настоящие архивы.
— Интересно, — сказал Флавье.
Из заваливших стол бумаг он потянул к себе толстую ученическую тетрадь в черной клеенчатой обложке.
— Я пробежал этот дневник. Он… скажем так… показался мне странным! Например: «Бенуа сбил девятого фрица. Что касается девочек, то им уже потеряли счет…»
Кастор засмеялся, не открывая рта, — это было похоже на кудахтанье. Флавье продолжал, наудачу беря страницы: «Русские пришли поздравить Вильмона с девятой победой. Маркиз к концу вечера напился, как корова…» Я ни разу в жизни не видел пьяной коровы. гг-: Вас же не было тогда здесь, и вы не могли видеть маркиза! — ответил Кастор.
Флавье сделал вид, что не заметил, пожалуй, слишком уж заносчивой нотки в его голосе. Кастор ругал себя: не докатишься же ты до того, что потеряешь хладнокровие, старина! Но он не мог сдержаться: дневник «Нормандии» в руках Флавье — для него это было святотатством. Он готов был выхватить тетрадь у Флавье и уйти с нею: «До свидания, господин майор, не суйтесь в наши дела!»
— Есть и рисунки, — сказал Флавье. — Я бы даже сказал — карикатуры…
— На память, — объяснил Кастор. Он указал пальцем на рисунок, который созерцал Флавье. — Вот, например, господин майор, это лейтенант Дюпон… Погиб над орловским аэродромом!..
— Я никогда не видел ничего подобного в походных дневниках эскадрилий, — обрезал Флавье.
— Всего остального вам тоже никогда не приходилось видеть! — парировал Кастор.
Флавье поднял на него два зрачка — совершенно лишенные выражения глаза. Он увидел мрачный взгляд, горевший яростью, дрожащие губы, глубокую складку между бровями, небритые щеки.
— Я попросил бы вас, лейтенант, бриться ежедневно. Мы — подразделение, находящееся за границей. Мы должны производить хорошее впечатление.
— До сих пор оно никогда не было плохим, — возразил Кастор.
Ему вдруг захотелось чем-то задеть эту глыбу непонимания, поставленную здесь перед ним, в этом кабинете. Должны же быть у Флавье уязвимые места; не может быть, чтобы до него нельзя было добраться. Если он защищается такими унтер-офицерскими приемами, если он скрывается за такими ничтожными уловками, значит, и он уязвим.
Кастор сделал над собой огромное усилие, пытаясь вернуть самообладание, и примирительным тоном сказал:
— Господин майор, «Нормандия»… нужно понять… это не такая эскадрилья, как другие…
— В армии, — перебил его Флавье, — не существует особых частей.
Тогда Кастор с ужасом понял: то, что он принял за уловки, имело в действительности капитальное значение. Побреется он или нет, будут или нет в дневнике карикатуры, могут или не могут коровы быть пьяными — причиной всех разногласий были самые принципы Флавье. Он почувствовал, как его охватывает паника: «я говорю по-русски и по-французски, но я не понимаю языка Флавье». Их разговор был столь же безрезультатен, как диалог глухих. Для Флавье эта тетрадь была всего лишь пачкой ненужной бумаги, для него — целым годом жизни, самым страшным и самым прекрасным. Майор видел лишь беспорядок и недисциплинированность там, где для него, Кастора, вновь открывались картины проведенных боев, вспоминались надежды и тревоги, их неудачи и победы, тоска по родине и погибшие товарищи. Орел! Что значит для Флавье Орел? Он ничего не разделил с ними, ничего не ждал, ничему не радовался. И изменения почерка в тетради также для него ничего не значили. Сначала шли мелкие с нажимом буквы Леви, убитого над Витебском. Затем большие узкие буквы Дюпона, погибшего над Орлом. Сейчас это были элегантные, четкие округлые буквы Леметра… «Он, очевидно, считает, что разные почерки в дневнике — просто небрежность», — злобно думал Кастор. Дьявол толкнул его спросить: