- Знаешь, что папа нам с сестрой сказал, когда мама умерла? Он сказал : "Мне сейчас так обидно. Чем вашу маму потерять, да лучше бы я вас обеих потерял". Мы так растерялись, что сказать не могли ничего. А ты бы смог? Как бы там ни было, но такое сказать... Конечно, потерять человека, которого больше всех любил, это тяжело, грустно, больно, я все понимаю. Мне его жалко. Но разве можно родным дочерям сказать, да лучше бы вы взамен умерли, разве не так? Это не черезчур разве?
- Ну да.
- Нам же это неприятно. В общем, все у нас в семье какие-то не такие. Все с какими-то странностями.
- Похоже на то, - согласился я.
- И все-таки, это здорово, когда один человек другого любит, правда? Когда жену любит так, что дочерям может сказать, лучше бы вы вместо нее умерли...
- Ну, если так посмотреть, может оно и так.
- И вот, в Уругвай уехал. А нас бросил.
Я вытирал посуду, ничего не говоря. Когда я все вытер, она аккуратно расставила посуду по полкам.
- И что, от отца вестей нет?
- Раз только открытка с картинкой пришла. В марте. Но никаких подробностей не было. Очень, мол, жарко, фрукты совсем не такие вкусные, как думал, и все типа такого. Бред какой-то. да еще открытка была с каким-то дурацким осликом на картинке. С головой у нашего папы не все в порядке. даже про этого не то друга, не то знакомого, ни слова - нашел его, не нашел. В конце было, правда, написано, что когда малость на ноги станет, нас с сестрой заберет. И с тех пор ни строчки. Я письмо ему написала, даже не ответил.
- А если отец твой скажет ехать в Уругвай, что будешь делать?
- Я хочу съездить. Интересно же. А сестра говорит, ни за что не поедет. Сестра грязные вещи, грязные места терпеть не может.
- Что, в Уругвае так грязно?
- Не знаю, но сестра так считает. Типа там на дорогах ослиное дерьмо, над ним мухи жужжат, в туалетах воды нет, ящерицы со скорпионами ползают... В кино, наверное, видела где-нибудь. Сестра насекомых ненавидит. Что она любит, так это на сверкающей тачке куда-нибудь в Сёнан прокатиться.
- Хм.
- А Уругвай - плохо, что ли? Я бы поехала.
- А кто сейчас в магазине работает?
- Сестра. Родственник, что по соседству живет, каждый день помогать приходит. доставку делает. Я тоже, как время есть, помогаю. В книжном магазине тяжелой работы нет, так что потихоньку справляемся. Если совсем ни в какую станет, думаем магазин продать, правда.
- Любишь отца?
Она покачала головой.
- Не могу сказать, что очень уж люблю.
- Тогда почему говоришь, что в Уругвай готова ехать?
- Потому что верю.
- В смысле, веришь?
- Ну да. Не очень люблю, но верю, папе-то. Хоть он и махнул рукой и на детей, и на работу из-за шока, когда мама умерла, и в Уругвай уехал, но я ему верю. Понимаешь?
Я ответил, вздыхая :
- Вроде и понимаю, а вроде и не понимаю.
Она засмеялась, точно шутке, и слегка шлепнула меня по затылку.
- Ну и ладно, какая разница?
После обеда в то воскресенье одно за другим произошли разные события. Странный был день. По соседству от Мидори загорелся дом, и мы смотрели на пожар с крыши третьего этажа, потом мы с ней поцеловались ни с того, ни с сего. Звучит по-дурацки, но именно так все и происходило.
Мы говорили об университете и пили кофе, когда послышался вой пожарной сирены. Судя по тому, как этот вой постепенно усиливался, похоже было, что пожарных машин подъезжает все больше и больше. Под окнами пробегало много людей, некоторые что-то громко кричали.
Мидори пошла в комнату, откуда была видна дорога, открыла окно и посмотрела вниз, потом сказала : "Подожди-ка здесь", и куда-то исчезла. Послышалось, как гулко стучат ее ноги вверх по лестнице.
Я в одиночку пил кофе и думал : "А Уругвай, это вообще где?" Бразилия знаю, Венесуэлла - знаю, рядом там Колумбия, думал я, но где находится Уругвай, никак вспомнить не мог.
Тут спустилась Мидори и сказала : "А ну, иди сюда скорее!" Я пошел вслед за ней, поднялся по узкой крутой лестнице и оказался на просторной крыше. Она была гораздо выше крыш других окрестных домов, и весь район был с нее виден.
Через три или четыре дома от нас в небо поднимались клубы дыма, и легкий ветер сносил их в сторону дороги. доносился сладковатый запах гари.
Мидори, почти перегибаясь через перила крыши, сказала :
- Это дом, где Сакамото живут. Сакамото раньше лавку строительных инструментов держали. Сейчас, правда, закрыли.
Я тоже посмотрел в ту сторону, чуть не перегнувшись через перила. Как назло, трехэтажное здание все загораживало, и толком ничего понятно не было, но похоже было, что подъехало то ли три, то ли четыре пожарных машины и они сейчас борются с огнем. Но из-за узости заехать на нее смогли только две машины, остальные ожидали на большой дороге. А на самой дороге, как полагается, галдела толпа зевак.
- Если какие-то особо нужные вещи есть, лучше собрать и выйти отсюда, сказал я ей. - Сейчас ветер в обратную сторону дует, так что без разницы, но кто знает, когда он поменяется, а тут бензоколонка под носом. Собирай вещи, я помогу.
- Да ничего особо нужного нет.
- Ну что-то же есть. Сберкнижки, печати, расписки. Если что, прежде всего без денег ведь тяжело будет.
- Не страшно. Я все равно не побегу.
- Даже если дом загорится?
- Да, мне все равно, хоть умереть! - сказала она.
Я посмотрел ей в глаза. Она тоже посмотрела мне в глаза. Я совершенно не мог понять, насколько серьезно она говорит, а насколько шутит.Я довольно долго смотрел на нее, и за это время мне стало все равно.
- Хорошо, пускай. Я тоже с тобой останусь.
- Умрешь вместе со мной? - сказала она, сверкая глазами.
- Ну вот еще. Опасно станет, я уйду. Хочешь умереть, можешь помирать одна.
- Какой ты эгоист!
- Не могу же я с тобой вместе умереть из-за того, что ты меня обедом накормила. Вот если бы ужином, тогда, может, другое дело.
- Хм, ну ладно, все равно, давай еще посмотрим отсюда, что будет, да песни попоем. А станет опасно, тогда, если что, еще подумаем.
- Песни?
Она принесла снизу две подстилки, четыре банки пива и гитару. Мы пили пиво, глядя на клубы дыма. Потом она запела под гитару.
Я спросил ее, не будут ли соседи про нее плохо думать за такие вещи. думалось, что не очень-то это правильно, пить на крыше пиво и петь песни, глядя на то, как у соседей горит дом.
- Да ничего страшного. Мы на соседей вообще особо внимания не обращаем, легкомысленно ответила Мидори и запела модную когда-то песню в стиле "folk".
Даже с большой натяжкой ее пение и игру на гитаре нельзя было назвать великолепными, но сама она явно получала удовольствие. Она пела без устали : "Lemon Tree", "Pop", "500 miles", "Куда ушли цветы", "Греби, Майкл".
Сперва она хотела научить меня партиям низкого голоса и петь со мной дуэтом, но так как пел я вообще неважно, то она отказалась от этой мысли и пела сама, что приходило на ум. Я потягивал пиво и, слушая ее пение, внимательно наблюдал за развитием событий у горящего дома.
Дым то начинал было валить сильнее прежнего, то немного ослабевал. Люди громко выкрикивали какие-то распоряжения. Громко шумя винтами, прилетел вертолет с журналистами, сделал несколько снимков и улетел. Я подумал, что хорошо, если мы не попали в кадр.
Полицейский громко орал через громкоговоритель на зевак, чтобы они отошли немного назад. Плачущий ребенок звал маму. Откуда-то послышался звук разбитого стекла.
Потом ветер стал дуть как попало, и до нас стали долетать белые хлопья пепла. А Мидори все попивала пиво и пела без конца. Спев все знакомые песни, она запела странную песню, слова и музыку к которой сочинила сама.
"Хочу приготовить для тебя пюре,
Но у меня нет кастрюли.
Хочу связать для тебя шарф,
Но у меня нет шерсти.
Хочу написать для тебя стихи,
Но у меня нет карандаша."
- Песня называется "Ничего нет", - сказала Мидори. Слова были глупые, мелодия тоже была глупая.