Мидори щелкнула пальцами.
- Точно, я киви просила! Но все равно, логически если подумать, неужели непонятно? С какой стати больной человек будет сырые огурцы есть? Будешь огурец, папа?
- Не хочу, - сказал отец.
Мидори села у изголовья и стала рассказывать отцу о всякой всячине. Что телевизор не показывает, и они вызвали мастера, что женщина из Такайдо через пару дней обещала прийти его проведать, что Миява из аптеки перевернулся на велосипеде. Отец слушал ее рассказы и только поддакивал.
- Ты правда ничего есть не хочешь, папа?
- Не хочу, - ответил отец.
- Ватанабэ, грейпфрут будешь?
- Не-а, - ответил я.
Немного погодя Мидори отвела меня в комнату отдыха, села на диван и закурила. В комнате отдыха курили еще трое пациентов, смотрящих какую-то политическую дискуссию по телевизору.
- Вон тот мужик с костылем так мои ноги разглядывает! Вон тот, в очках, в голубой пижаме, - довольно сказала она.
- А что еще делать? Когда в такой юбке, каждый глядеть будет.
- Ну и ладно. Все равно тут всем скучно, полезно иногда и ноги у молодой девушки поразглядывать. Может они поправляться быстрее будут от возбуждения?
- Да хорошо если наоборот не получится, - сказал я.
Она какое-то время смотрела на поднимающийся прямо вверх дым сигареты.
- Папа мой, - сказала Мидори, - он человек неплохой. Иногда загибает что-то такое, что аж злость берет, но в основе он, по крайней мере, человек честный, и маму любил искренне. И жил он по-своему правильно. Пусть и характер у него где-то слабый, и торговать он толком не умеет и сильно подняться не смог, но он был в сто раз лучше тех типов, что вокруг шныряют, всех обманывают и только под себя гребут. У меня тоже характер такой, что я уступать не люблю, так что мы с папой вечно ругались, но человек он неплохой.
Мидори взяла мою руку так, точно подобрала что-то с земли, и положила себе на колени. Половина моей ладони легла на ее юбку, остальная половина на ее бедро. Она какое-то время смотрела мне в лицо.
- Ватанабэ, неудобно, конечно, больница все-таки, но ты бы не мог еще со мной побыть?
- До пяти побуду без проблем, - сказал я. - Мне с тобой хорошо, да и заняться больше нечем.
- А ты по воскресеньям что в основном делаешь?
- Стираю. Глажу.
- Ватанабэ, ты мне про ту девушку не хочешь, наверное, рассказывать? Про твоя девушку?
- Ну да. Не хочу. Сложно очень, да и не получится, наверное, объяснить нормально.
- Ладно, можешь не объяснять, - сказала она. - А можно я тебе расскажу, как я ее себе представляю?
- Давай. Интересно, как же это ты ее преставляешь. Я весь внимание.
- Я думаю, что женщина, с которой ты встречаешься, замужем.
- Во как?
- Красивая женщина лет тридцати двух или трех из богатого дома. Меховые шубы, туфли от Чарльза Джордана (Charles Jourdan), шелковое нижнее белье и сексуально озабоченная. И делает страшные мерзости. В будни среди дня отдается безудержному сексу вдвоем с тобой. Но по воскресеньям муж дома, поэтому она с тобой видеться не может. Ну как, ошиблась я?
- Здорово ты нафантазировала! - сказал я.
- Она тебя, разумеется, заставляет связывать ей руки и завязывать глаза, а потом целовать все ее тело, каждый уголок. Потом заставляет тебя совать ей туда разные предметы или делать какие-нибудь акробатические штуки и все это снимает на "Полароид".
- А это мысль!
- Она ужасно озабоченная в сексе, поэтому пробует все, что только можно. Каждый день она только и делает, что изобретает что-то еще. Свободного времени у нее полно. Ага, думает она, а вот это мы попробуем в этот раз, когда придет Ватанабэ! А когда вы оказываетесь в постели, то занимаетесь этим до изнеможения раза три, меняя позы. И она тебе говорит: "Ну как, правда, у меня восхитительное тело? Тебя уже никогда не удовлетворят молоденькие девчонки. Разве могут молодые девчонки делать это как следует? Ну как? Ты чувствуешь экстаз? Но пока не кончай!"
- Да ты никак порнухи смотришь слишком много, - сказал я, смеясь.
- Наверное, - сказала она. - Но я порнуху обожаю! Пошли вместе в следующий раз?
- Пошли, как у тебя время будет, так и пойдем.
- Правда? Вот увидишь, такой класс! Давай что-нибудь садомазохистское посмотрим. Когда плетью бьют или женщин мочиться при людях заставляют. Я такие вещи обожаю!
- Давай.
- Знаешь, Ватанабэ, что мне в порно-кинотеатре больше всего нравится?
- Не знаю.
- Когда секс показывают, люди вокруг, знаешь, слюну сглатывают вот так, да? - сказала она. - Вот мне этот звук, как они слюнки глотают, нравится до безумия. Так прикольно!
Когда мы вернулись в палату, Мидори опять стала рассказывать отцу обо всем подряд, а отец или поддакивал ей, или просто молчал, закрыв рот.
Около одиннадцати часов пришла жена мужчины, лежавшего у окна, переодела на муже пижаму и почистила ему фрукты. Это была своенравного вида женщина с вытянутым лицом, и они вдвоем с Мидори стали болтать о жизни.
Пришла медсестра, поменяла емкость с раствором Рингера на новую и, поболтав немного с Мидори и женщиной, вскоре ушла. Я в это время от нечего делать то рассматривал палату, то глазел на электропровода за окном. Воробьи иногда прилетали и садились на провода. Мидори то вытирала отцу пот или помогала сплюнуть мокроту, о чем-то ему рассказывая, то болтала женщиной или медсестрой, то говорила о чем-то со мной, проверяя раствор Рингера.
В пол-двенадцатого был врачебный обход, и мы с Мидори вышли и подождали в коридоре. Когда врач вышел, Мидори спросила :
- Доктор, как он?
- После операции времени прошло немного, обезболивание мы сделали, сказал врач, - так что результат операции можно будет узнать только дня через два или три. Если результаты будут нормальные, то хорошо, если нет, будем думать.
- Больше операций ведь не надо делать?
- Поживем - увидим, - сказал врач. - Что это ты в такой короткой юбке сегодня?
- Вам нравится?
- А по лестнице как подниматься? - спросил врач.
- Ну так и подниматься. Пусть все всё видят, - сказала Мидори, и медсестра за ее спиной улыбнулась.
- Тебя бы в больницу не мешало положить ненадолго да голову вскрыть и проверить хорошенько, - неодобрительно сказал врач. - А в нашей больнице пользуйся лифтом, пожалуйста. Нам тут лишние пациенты не нужны. И так последнее время работы хватает.
Когда закончился обход, как раз начался обед. Медсестра привезла на тележке еду и разнесла ее по палатам.
Отцу Мидори на обед принесли картофельный бульон, фрукты, нежную тушеную рыбу без костей, овощную икру. Мидори уложила отца на спину, покрутив ручку внизу, приподняла кровать и напоила отца с ложки бульоном. Отец съел пять или шесть ложек и, отворачиваясь, сказал:
- Хватит.
- Надо еще поесть, папа, - сказала Мидори.
- Потом, - сказал отец.
- Если не будешь есть как следует, сил не прибавится, - сказала Мидори. В туалет еще не хочешь?
- Нет, - ответил отец.
- Ватанабэ, пошли есть? - сказала она.
- Ладно, - сказал я, хотя откровенно говоря, есть мне не хотелось.
Столовая была наполнена врачами, медсестрами и посетителями. Посреди просторного подземного помещения без единого окна рядами стояли стулья и столы, и все за ними ели, и каждый говорил о чем-то своем - должно быть, о болезнях - и звуки разговоров раздавались точно как в подземном переходе. Порой эти звуки как бы подавлялись вызовами врачей или медсестер, передаваемыми по репродуктору.
Пока я занимал места, Мидори набрала и принесла на алюминиевом подносе две порции обеда. Обед, в который входили пирожки со сливками, картофельный салат, солянка из капусты, рис, соевый бульон, был разложен по такой же белой пластиковой посуде, в какой разносили еду больным. Я съел только половину, остальное оставил. Она же с аппетитом съела все.
- Не хочется есть, Ватанабэ? - сказала Мидори, отпивая горячий чай.
- Да, не особо.
- Это потому что в больнице, - сказала она, оглядываясь вокруг. - С непривычки у всех такое. Запахи, звуки, спертый воздух, лица больных, напряжение, нетерпение, разочарование, страдание, усталость - из-за таких вещей. Они на желудок давят и аппетит гасят, но если привыкнуть, то уже не обращаешь на них внимания. Да и за больным как следует ухаживать не сможешь, если не наешься. Я ведь за четырьмя людьми уже ухаживала так, честно: дедушка, бабушка, мама, папа, так что я про эти дела все-все знаю. Бывает ведь, случится что-то, и поесть вовремя не можешь. Так что когда можно, надо наедаться досыта.