- Вряд ли, - сказал я со смехом. - Гораздо больше людей наоборот считает.
- Как тебе мой папа?
- Мне нравится. Ни о чем таком поговорить, правда, не получилось, но почему-то кажется, что человек хороший.
- Не буянил?
- Да нет, совсем нет.
- А неделю назад вообще кошмар был, - сказал Мидори, слегка мотая головой. - В голове у него что-то переклинило, и он буйствовал сильно. Стаканом в меня кидает и орет: "Идиотка, чтоб ты сдохла!" С такой болезнью так бывает время от времени. Непонятно, отчего, но порой человек без причины беситься начинает. С мамой тоже так было. Знаешь, что она мне говорила? Ты не моя дочь, говорила, видеть тебя не желаю. У меня аж в глазах в тот момент потемнело. Такая у этой болезни особенность. Мозг подавляется, человек становится раздражительным и начинает нести, чего было и чего не было. Я об этом хоть и знаю, но все равно обидно становится, когда это слышишь. Расстраиваюсь, думаю, я за ними так ухаживаю, стараюсь, почему я такое должна слушать?
- Понимаю, - сказал я. Затем рассказал ей о словах ее отца, смысл которых был мне непонятен.
- Билет? Уэно? - сказала Мидори. - О чем это он? Ничего не понимаю.
- А потом сказал "пожалуйста", "Мидори".
- Для меня о чем-то просил, что ли?
- Или, может, просил съездить на станцию Уэно и купить билет на метро? сказал я. - Короче, сказал он эти четыре слова в каком-то сумбурном порядке, и я ничего не понял. Тебе станция Уэно ни о чем не напоминает?
- Станция Уэно... - задумалась Мидори. - Станция Уэно мне напоминает, как я два раза из дома сбегала. В третьем и пятом классах начальной школы. Оба раза садилась на метро на Уэно и ехала до Фукусима. Деньги воровала из кассы и сбегала. Злилась тогда из-за чего-то на родителей. В Фукусима моя тетя жила по отцовской линии, и она мне сравнительно нравилась, вот я и ехала к ней. Папа тогда приезжал и увозил меня домой. В Фукусима за мной ездил. Мы с папой садились на метро, покупали в дорогу расфасованные комплексные завтраки и ехали до Уэно. Папа тогда мне так много всего рассказывал, хоть и запинался все время. Про землетрясение в Канто, про то, что во время войны было, про то, как я родилась, в общем, про всякое такое, о чем обычно не говорил. Сейчас вспоминаю, и кажется, что больше мы с ним, кроме как тогда, наедине вдвоем никогда и не говорили. Ты можешь в такое поверить? Мой папа говорил, что во время землетрясения в Канто он находился в самом центре Токио, но так и не понял совершенно, что землетрясение было.
- Ну да? - поразился я.
- Честно, он тогда на велосипеде с прицепом ехал в районе Коисикава и ничего, говорит, не почувствовал. Домой вернулся, а там со всех сторон черепица попадала, а родственники все за балки держатся и трясутся. Папа понять ничего не мог и спрашивал: "А что это вы делаете-то?" На этом папины воспоминания о землетрясении в Канто заканчиваются, - сказала Мидори и засмеялась. - Все папины рассказы о прошлом такие были. Ничего драматического. Одни несуразицы какие-то. Послушать его истории, такое чувство становится, будто за последие пятьдесят или шестьдесят лет в Японии ничего, кроме сплошных недоразумений, не происходило. Что 26-е февраля (бунт курсантов пехотного училища, 26.02.1936; были захвачены резиденция премьер-министра и полицейский департамент и убиты министр внутренних дел и министр финансов; 29-го февраля бунт был подавлен), что война на Тихом океане, все типа того, что надо же, и такое тоже было! Смешно, да? Так мы и ехали из Фукусима до Уэно. Рассказывал он мне это, запинаясь без конца, а в конце всегда говорил так: "Куда ты, Мидори, ни поедешь, везде одно и то же". Я, маленькая еще совсем, слушала это и думала, а может и правда оно так?
- И на этом твои воспоминания о станции Уэно заканчиваются?
- Ага, - сказала Мидори. - А ты из дома сбегал когда-нибудь?
- Нет.
- А почему?
- Да в голову как-то не приходило. Побеги всякие.
- Странный ты все-таки, - она удивленно покачала головой.
- Да ну? - сказал я.
- Короче, мне кажется, что папа тебя хотел попросить обо мне заботиться.
- Что, честно?
- Еще бы. Мне ли не знать, я же чувствую. А ты ему что ответил?
- Ну я ничего не понял и сказал, чтобы он не волновался, что все будет нормально, я и о билете, и тебе позабочусь, чтобы он не переживал.
- Так ты, значит, моему папе так пообещал? Что обо мне заботиться будешь?
Говоря это, Мидори искренне смотрела мне прямо в глаза.
- Да нет, - растерянно оправдывался я, - я же не понял, что к чему...
- Да не волнуйся ты, это же шутка. Просто пошутила с тобой, - сказала Мидори и засмеялась. - Ты в такие моменты такой милый!
Допив кофе, мы с Мидори вернулись в палату. Отец Мидори все еще спокойно спал. Я наклонился к нему и услышал тихий звук его дыхания.
Вслед за тем, как солнце клонилось после обеда к закату, лучи солнца за окном окрашивались по-осеннему нежными и спокойными тонами. Птицы собирались в стайки и то прилетали и садились на провода, то куда-то улетали. Мы сидели рядышком в углу палаты и тихонько болтали о том, о сем.
Она посмотрела на мою ладонь и предсказала дожить до ста пяти лет, трижды жениться и погибнуть в автокатастрофе. Я сказал, что жизнь в таком случае мне предстоит весьма неплохая.
В пятом часу отец проснулся, и Мидори села у его изголовья, вытерла пот, дала попить воды и спросила о головной боли. Потом пришла медсестра, измерила температуру, осведомилась о том, как часто он мочится и проверила раствор Рингера. Я посидел в комнате отдыха на диване и посмотрел прямую трансляцию футбола по телевизору.
- Пора идти потихоньку, - сказал я, когда настало пять часов. Затем сказал отцу Мидори:
- Мне сейчас на работу надо идти. Я с шести до пол-одиннадцатого в магазине на Синдзюку пластинки продаю.
Он перевел взгляд в мою сторону и чуть заметно кивнул.
- Я такие вещи показывать не умею, но я тебе честно так благодарна сегодня за все, - сказала мне Мидори в лобби у входа.
- Да не за что, - сказал я. - Но если это как-то поможет, я на следующей неделе опять приду. Тем более с отцом твоим еще разок встретиться хочу.
- Честно?
- В общаге сиди, не сиди, все равно там делать нечего, а тут хоть огурцов поесть можно.
Сложив руки на груди, Мидори пинала каблуком линолеум на полу.
- Хочу с тобой еще разок напиться... - сказала она, слегка опустив голову.
- А порнуха?
- Посмотрим порнуху и напьемся, - сказала Мидори. - И как всегда про неприличные вещи всякие болтать будем.
- Когда я про них болтал? Это ты про них болтала! - возразил я.
- Да какая разница, кто? Будем про неприличные вещи болтать, напьемся до беспамятства и заснем друг у друга в объятиях.
- Что дальше, могу представить, - сказал я со вздохом. - Когда я начну к тебе приставать, ты, типа, будешь отказываться?
- Угу-у, - улыбнулась она.
- В следующее воскресенье тогда приезжай за мной в общагу, как сегодня. Вместе сюда поедем.
- Юбку подлиннее надеть?
- Ну, - сказал я.
Но итоге в следующее воскресенье я в больницу не поехал. Отец Мидори скончался в пятницу утром.
Утром того дня Мидори позвонила мне в пол-седьмого утра.
Загудел зуммер, оповещающий о том, что мне кто-то звонит, и я в пижаме спустился в лобби и поднял трубку.
- Папа только что умер, - сказала Мидори тихим спокойным голосом. Я спросил, могу ли чем-то помочь.
- Спасибо, ничего не надо, - сказала она. - Мы к похоронам привычные. Просто хотела, чтобы ты знал.
Мидори выдохнула воздух, точно вздыхая о чем-то.
- Ты не приезжай на похороны, ладно? Я это не люблю. Не хочу в таком месте с тобой встречаться.
- Понятно, - сказал я.
- Честно меня на порнуху поведешь?
- Конечно.
- Только чтобы грязная-грязная была.
- Ладно. Я ее испачкаю посильнее.
- Ага, ну я тебе тогда позвоню потом, - сказала она. И повесила трубку.