- Ватанабэ, ты сейчас свободен? - спросила Мидори.
- Сегодня какой день недели?
- Пятница.
- Сейчас вечер?
- Само собой. Вот ты странный. Вечер сейчас, э-э, шесть часов восемнадцать минут.
Все-таки вечер, подумал я. Ну да, я же заснул, пока читал книгу, лежа на кровати. Пятница - я быстро прикинул. В пятницу вечером работы нет.
- Время есть. Ты где сейчас?
- Станция Уэно. Я сейчас на Синдзюку поеду, давай там встретимся?
Мы договорились о месте и времени встречи, и я повесил трубку.
Когда я приехал в DUG, Мидори уже сидела в самом конце стойки бара и пила. На ней под белым мятым мужским плащом со стоячим воротником были тонкий желтого цвета свитер и синие джинсы. На запястье у нее было два браслета.
- Чего пьем?
- "Tom Collins" (джин, лимонный сок, сахар и содовая), - сказала Мидори.
Я заказал виски с содовой и лишь тогда заметил большую сумку у ее ног.
- Я путешествовала. Только возвращаюсь, - сказала она.
- Куда ездила?
- Нара и Аомори.
- За один раз? - пораженно спросил я.
- Ну прям, какая бы я ни была необыкновенная, как я за раз в Нара и Аомори съезжу? По отдельности съездила. За два раза. В Нара с парнем моим, в Аомори одна смоталась.
Я отпил глоток виски с содовой и поджег сигарету во рту у Мидори.
- Намучалась? Похороны и все такое.
- Да похороны - дело нехитрое. Мы к этому привычные. Оделся в черное да сиди себе с серьезной рожей, а люди вокруг все как надо сделают. Родственник наш да соседи сами и выпивку купили, и суси приготовили, и утешили, и поплакали, и потрепались, и вещи покойного разделили, как захотели, все просто. Тот же пикник. Сравнить с тем, как я мучалась каждый день, за больным ухаживала, так пикник и только. Намучались, как только могли, уже и слез никаких не осталось, что у сестры, что у меня. Сил никаких нет и даже плакать не можем, честное слово. А окружающие это видят и возмущаются, какие в этой семье дочери бессердечные, ни слезинки не прольют. А мы тогда назло тем более не плачем. Можно и притвориться, что плачешь, ничего сложного, но мы так ни за что не сделаем. Злость потому что берет. Все только и ждут, что мы плакать будем, так что мы тем более не плачем. Мы с сестрой в этом сходимся. Хоть у нас характеры и совсем разные.
Мидори подозвала официанта, позвякивая браслетами, и заказала еще "Tom Collins" и блюдце фисташек.
- Как похороны закончились, и все разошлись, мы с сестрой вдвоем до утра "Масамунэ" пили. Где-то полторы больших бутылки. Всех вокруг ругали, на чем свет стоит. Вот он дегенерат, дерьмо собачье, пес паршивый, свинья, лицемер, жулик, так и трещали до конца. И полегчало ведь.
- Да уж наверное.
- Потом напились, завалились в постель и заснули без задних ног. По телефону кто-то звонит, а мы ноль внимания и сопим себе дальше. Потом как проснулись, суси на двоих заказали, посоветовались и решили. Закроем на какое-то время магазин и будем делать то, что хотим. До сих пор мы так упирались, уж это-то мы можем себе позволить? Так что сестра решила со своим пожить спокойно, а я со своим решила на три дня с двумя ночевками съездить куда-нибудь.
Сказав это, Мидори на некоторое время замолчала и почесала край уха.
- Ты извини, что я грубо так говорю.
- Да ерунда. Вот почему ты в Нара, значит, поехала.
- Ну да, мне всегда Нара нравилась.
- Оторвались там?
- Не-а, ни разу, - сказала она и вздохнула. - Не успели в гостиницу приехать и чемоданы бросить, у меня месячные начались сразу.
Я не удержался от смеха.
- И ничего смешного! На неделю раньше начались, прикинь! Я чуть не расплакалась, честное слово. Он тоже злится, аж воет... Его разозлить легко очень. А что я сделаю? Я же не специально. А у меня эти дела к тому же обильные очень. И боли сильные. Мне первые дня два вообще ничего не хочется делать. Мы, когда такое дело, встречаться не будем, ладно?
- Да я бы и рад, а как я об этом узнаю? - спросил я.
- А я тогда как у меня месячные начнутся, первые дня два или три красную шапку носить буду. Тогда ведь понятно будет? - сказала Мидори, смеясь. - Как увидишь меня в красной шапке, даже если на улице встретишь, делай вид, что не узнал, и смывайся.
- Вот лучше бы все женщины в мире так и делали, - сказал я. - Ну и чем вы в Нара занимались?
- А что было делать, с оленями поигрались, туда-сюда походили да вернулись, ужас какой-то, честное слово. Поссорились с ним и до сих пор после этого больше не виделись. Ну, вернулась потом в Токио, дня два или три дурака поваляла да решила съездить куда-нибудь спокойно одна и поехала в Аомори. У меня друзья есть в Хиросаки, так я на пару дней у них остановилась, а потом в Симогита съездила и в Таппи. Хорошие там места очень. Я как-то один раз к карте того района комментарии писала. Ты в тех местах бывал?
Я ответил, что не бывал.
- Знаешь, - Мидори отпила глоток "Tom Collins" и почистила фисташку, пока одна каталась, все время про тебя думала. Хотелось, чтобы ты рядом со мной был.
- Почему?
- Почему? - переспросила Мидори и посмотрела на меня так, точно глядя в пустоту. - В каком смысле, почему?
- Почему меня, говорю, вспоминала?
- Потому что нравишься ты мне, почему же еще? Какая еще причина может быть? Кому же хочется, чтобы рядом человек был, который не нравится?
- Но у тебя же парень есть, с какой стати тебе обо мне думать? - сказал я, медленно попивая виски с содовой.
- Раз парень есть, то что, и вспомнить тебя нельзя?
- Ну я же не в этом смысле...
- Слушай, Ватанабэ, - сказала Мидори, тыкая в мою сторону большим пальцем. - Я тебя предупреждаю, у меня сейчас внутри за месяц всякой всячины накопилось, и все перепуталось и бурлит по-страшному. Так что ты, пожалуйста, больше меня не грузи. А иначе я прямо здесь разреветься могу, а я если плакать начну, то всю ночь реву. Или ты не против? Я как зверь плачу, окружающее все не воспринимаю, честное слово.
Я кивнул и больше ничего говорить не стал. Потом заказал второй виски с содовой и стал есть фисташки. Трясся шейкер, сталкивались друг с другом стаканы, гремел извлекаемый из аппарата лед, а за всем этим пела старую песню про любовь Сара Воган (Sarah (Lois) Vaughan).
- Да у нас с ним и отношения ухудшились после той ерунды с тампоном, сказала Мидори.
- Что еще за ерунда с тампоном?
- Ну, месяц назад где-то пили как-то я, он и его друзья, человек пять или шесть. И я рассказала, как в соседнем доме женщина чихнула, а у нее в этот момент тампон выскочил. Смешно ведь?
- Смешно, - согласился я, смеясь.
- Все ржут, аплодируют. И только он разозлился. Чего я, говорит, всякие низости рассказываю. Все настроение всем испортил.
- Хм-м.
- Он хороший, но в таких делах узколобый, - сказала Мидори. - Вот я, например, если трусики надену не белые, а цветные какие-нибудь, он злится. Как ты считаешь, это не узколобость?
- Ну-у, оно, конечно, да, но это же вопрос вкуса, - сказал я.
- Для меня сам факт, что такой человек любил Мидори, был удивителен, но я решил этого вслух не говорить.
- А ты чем занимался это время?
- Да ничего особенного. Все одно и то же.
Сказав это, я вспомнил, как мастурбировал, думая о Мидори, как обещал. Я тихо, чтобы не услышали окружающие, рассказал об этом Мидори.
Мидори расцвела и щелкнула пальцами.
- И как ? Получилось?
- Да на половине неловко стало, и я бросил.
- Почему, не получается?
- Ну.
- Жалко, - сказала Мидори, искоса глядя на меня. - Нельзя, чтобы неловко было. Можно же что-нибудь развратное-развратное вообразить. Я же разрешаю, чего тут стесняться? О, а давай я в следующий раз по телефону буду! А-а... да, здесь, здесь... а-а, как хорошо... не могу больше... я сейчас кончу... а-а, нет, не здесь... типа такого. А ты будешь слушать и это делать.