- Здорово! - сказала Мидори, садясь за столик и переводя дыхание. - давно так не танцевала. Двигаешься, и кажется, что душа тоже раскрепощается.
- Да ты, насколько я вижу, и так всегда раскрепощенная, разве нет?
- А вот и нет, - сказала Мидори, опустив улыбающееся лицо. - Знаешь, что-то я в себя пришла, и есть захотелось. Давай пиццы поедим?
Я проводил ее в пиццерию, куда часто ходил сам, и заказал разливное пиво и пиццу с анчоусами. Я был не так уж голоден, поэтому из двенадцати кусков съел только четыре, а остальные все съела Мидори.
- Быстро ты восстанавливаешься! Только что ведь бледная была, шаталась, сказал я, не веря своим глазам.
- Это потому что мой каприз исполнили, - сказала Мидори. - Поэтому теперь мне поддержка не нужна. А вкусная пицца!
- А у тебя правда дома никого сейчас?
- Ну да, сестра сказала, что у парня своего переночует. Она трусливая, без меня одна спать не может.
- Не пойдем тогда ни в какой мотель, - сказал я. - Туда пойдешь, потом только погано будет. Ну их к черту, поехали к тебе домой. Одеяло для меня найдется, надеюсь?
Мидори подумала и кивнула.
- Ладно, тогда поехали к нам.
Мы сели на метро линии Яманотэ, доехали до Оцука и подняли железную штору магазина Кобаяси. На шторе была приклеена надпись "Временно закрыто". Похоже, штору не открывали давно, и внутри магазина стоял запах старой бумаги.
Почти половина стеллажей была пуста, и почти все журналы были увязаны для возврата. По сравнению с тем, каким я увидел его в первый раз, магазин казался еще более пустым и заброшенным. Он был похож на выброшенные волнами на берег останки корабля.
- Не собираетесь, смотрю, больше магазин держать? - спросил я.
- Продать решили, - потерянно сказала Мидори. - Продадим, а деньги с сестрой пополам разделим. И будем жить без чьего-то покровительства. Сестра в следующем году замуж выходит, а мне еще три года осталось в универе доучиться. Денег должно хватить. Да и подрабатывать буду, опять же. Как магазин продастся, снимем где-нибудь квартиру и поживем пока с сестрой вдвоем.
- А продастся магазин?
- Должен. Из знакомых один собирается шерстяную лавку открыть, так он недавно спрашивал, не продадим ли магазин, - сказала Мидори. - Но папу так жалко. Он так старался, и магазин открыл, и долги потихоньку раздавал, все силы отдавал, какие были, а в итоге почти ничего ведь не осталось. Исчезло все, будто пена.
- Но ты же осталась, - сказал я.
- Я? - повторила Мидори и странно усмехнулась. Потом глубоко вздохнула и проговорила, - Пошли наверх. Холодно тут.
Мы поднялись на второй этаж, и она усадила меня за кухонный стол и подогрела воду для ванны. Между делом она вскипятила воду в чайнике и заварила чай. Пока вода в ванне разогревалась, мы с ней сидели, разделенные столом, и пили чай.
Она какое-то время смотрела мне в лицо, подперев подбородок рукой. Никаких звуков, кроме тиканья часов и шума то начинающего работать, то останавливающегося охлаждающего устройства в холодильнике, слышно не было.
Часы показывали уже около одиннадцати.
- Ватанабэ, у тебя такое лицо смешное, если приглядеться, - сказала Мидори.
- Да? - ответил я, несколько задетый.
- Мне вообще-то люди с красивыми лицами нравятся, но на твое лицо когда смотрю, как бы это сказать, чем чаще смотрю, тем все больше кажется, что вот ему и так сойдет.
- Я о себе тоже так иногда думаю. Что и так сойдет.
- Я не имею в виду сейчас ничего плохого. Ну не получается у меня свои чувства выражать нормально. Меня поэтому неправильно понимают часто. Я имею в виду, что ты мне нравишься. Я тебе еще не говорила?
- Говорила, - сказал я.
- Я ведь тоже про мужчин узнаю понемногу.
- Мидори принесла "Мальборо" и закурила.
- Если начало - это ноль, то узнать можно много.
- Наверное.
- Кстати. Поставишь свечку папе? - сказала Мидори.
Я прошел за ней в комнату, где находился буддийский алтарь, зажег курительную свечу и молитвенно сложил ладони.
- А я недавно перед папиной фотографией вся разделась догола. Вся разделась, уселась, как йог, и свое тело ему показывала. Это, папа, грудь, а это пупок...
- А это зачем? - ошарашенно спросил я.
- Ну просто показать хотела. Ведь половина меня - это же папина сперма, правильно? Почему не показать? Вот это, типа, твоя дочь. Ну, пьяная еще была к тому же.
- А-а.
- Сестра тогда как вошла, так аж вскрикнула. Как тут было не закричать, когда я перед изображением покойника вся голая сижу?
- Ну да, пожалуй.
- Я тогда ей объяснила, чего я хочу. Так и так. Садись, сказала, тоже рядом, разденься и покажись папе. А она не стала раздеваться. Посмотрела, как на идиотку, и ушла. Сестра в таких вещах слишком консервативная.
- Она-то как раз сравнительно нормальная, - сказал я.
- А как тебе наш папа показался?
- Я с людьми когда в первый раз встречаюсь, теряюсь обычно. А вот с ним вдвоем совсем тяжело не было. Настолько было просто. И поговорили с ним о разном.
- О чем вы говорили?
- Об Эврипиде.
Мидори расхохоталась, точно от чего-то ужасно веселого.
- Ну ты оригинал! Ну это же надо, первый раз видит больного, умирающего человека, который от боли страдает, и рассказывает ему про Эврипида! Таких людей больше нет, наверное.
- Дочерей, которые перед изображением покойного отца догола раздеваются, тоже, наверное, больше нет.
Мидори расхохоталась и звякнула колокольчиком на буддийском алтаре.
- Отдохни, папа. Мы теперь весело будем жить, так что спи спокойно. Тебе ведь не больно теперь? Ты ведь умер, тебе теперь не больно, наверное. А если до сих пор больно, ты пожалуйся богу. Скажи, ну сколько же можно? Найди в раю маму и живите с ней дружно. Я у тебя его видела, когда помогала ходить по-маленькому, он у тебя такой замечательный! Так что не унывай. Спокойной ночи тебе.
Мы по очереди приняли ванну и переоделись в пижамы. Я надел практически новую пижаму, которую ее отец надевал всего несколько раз. Была она мне несколько маловата, но это все же было лучше, чем ничего. Мидори постелила мне в комнате, где стоял алтарь.
- Не страшно тебе, что алтарь здесь? - спросила Мидори.
- Не страшно. Я же ничего плохого не сделал, - сказал я, смеясь.
- Только ты побудь со мной рядом и обнимай меня, пока я не засну, ага?
- Ладно.
Я до конца обнимал Мидори на ее тесной кровати, хоть несколько раз и чуть не свалился с ее края. Мидори уткнулась носом мне в грудь и обвила руками меня за пояс. Я правую руку завел ей за спину, а левой держался за кровать, опираясь на нее, чтобы не упасть. Обстановка была совершенно не эротичная. Перед носом у меня была ее голова, и ее коротко постриженные волосы щекотали мой нос.
- Скажи чего-нибудь, - сказала Мидори, спрятав лицо у меня на груди.
- О чем?
- О чем хочешь. Чтобы мне приятно было.
- Ты ужасно милая.
- Мидори, - сказала она. - Назови меня по имени.
- Ты ужасно милая, Мидори, - поправился я.
- Насколько ужасно?
- Такая милая, что горы обваливаются и моря мелеют.
Мидори подняла голову и посмотрела на меня.
- Все-таки ты очень по-особенному выражешься.
- Обожаю, когда ты мне так говоришь, - сказал я, смеясь.
- Скажи что-нибудь еще красивее.
- Я тебя очень люблю, Мидори.
- Как сильно?
- Как весенний медведь.
- Весенний медведь? - Мидори опять подняла голову. - В каком смысле, как весенний медведь?
- Ну вот гуляешь ты одна по весеннему полю, а с той стороны подходит к тебе медвежонок с шерсткой мягкой, как бархат, и круглыми глазками. И говорит он тебе: "Здравствуй, девочка. Давай со мной поваляемся?" И вы с ним обнимаетесь и играете весь день, катаетесь по заросшему клевером пригорку. Красиво?
- Правда красиво.
- Вот так сильно я тебя люблю.
Мидори тесно прижалась к моей груди.
- Класс, - сказала она. - Если ты так меня любишь, то все-все будешь слушать, что я скажу? Не будешь сердиться?