- Расскажи что-нибудь, - сказала Мидори.
- Что рассказать?
- Ну... А что ты не любишь?
- Курятину не люблю, венерические болезни, еще болтливых парикмахеров.
- А еще?
- Одинокие ночи в апреле и салфетки с кружевами, которые кладут на телефонные аппараты.
- А еще?
Я покачал головой.
- Больше ничего такого на ум не приходит.
- А мой парень - то есть бывший мой парень, он много чего не любил. Не любил, когда я очень короткую юбку надевала или когда курила, что я пьянею быстро, когда пью, что его друзьям неприличные анекдоты рассказываю... Так что если тебе во мне что-то не нравится, ты говори, не стесняйся. А я буду пытаться исправиться.
- Да ничего такого особенного нет, - сказал я, на мгновение задумавшись, и покачал головой. - Совсем ничего.
- Честно?
- Все, во что ты одеваешься, мне нравится, все, что ты делаешь, что ты говоришь, как ты ходишь, как себя пьяная ведешь, все нравится.
- Честно, такая, как есть, нравлюсь?
- Опять же, если ты изменишься, откуда я знаю, что мне больше понравится, так что лучше будь такая, какая есть.
- Как сильно ты меня любишь?
- Так люблю, что все тигры во всех джунглях мира растают и превратятся в сливочное масло, - сказал я.
- Ого! - сказала Мидори, точно удовлетворившись до какой-то степени. Обнимешь меня еще разок?
Мы с Мидори крепко обнялись на кровати в ее комнате. Слушая, как падают капли дождя, мы целовали губы друг друга, забравшись под одеяло, и разговаривали обо всем подряд, начиная от устройства Вселенной и заканчивая обозначениями степени готовности вареных яиц.
- А что делают муравьи, когда идет дождь? - спросила Мидори.
- Не знаю, - сказал я. - Может быть, делают в муравейнике уборку и разбирают запасы? Муравьи ведь любят работать.
- А почему муравьи так любят работать, а не эволюционируют и до сих пор остались муравьями?
- Не знаю. Может, конструкция тела к эволюционированию не приспособлена потому что? По сравнению с обезьяной, например.
- Вот не думала, что ты тоже так много чего не знаешь, - сказала Мидори. Я думала, что Ватанабэ почти все в мире знает.
- Мир ведь большой, - сказал я.
- Горы высокие, моря глубокие, - сказала Мидори. Она просунула руку под полу халата и взяла меня за гениталии. Потом вздохнула.
- Ватанабэ, мне очень жаль, но ничего и правда не выйдет, шутки в сторону. Такой огромный...
- Все шутите, - сказал я, вздыхая.
- Шутим, - захихикала Мидори. - Не бойся, твой-то войдет как-нибудь. Можно посмотреть?
- Как хочешь, - сказал я.
Мидори сунула голову под одеяло и некоторое время ощупывала мой член. Она пробовала оттянуть мою крайнюю плоть, взвешивала в руке мою мошонку. Потом высунула голову из-под одеяла и глубоко вздохнула..
- Скажу без лести, он у тебя такой классный, мне очень нравится.
- Спасибо, - откровенно сказал я.
- Но ты со мной не хочешь? Пока со всем точно не определишься.
- Как не хотеть? - сказал я. - Так хочу, что чокнусь скоро. Но не могу.
- Упрямый ты. А я бы так не стала. Я бы потом уже подумала.
- Честно, что ли?
- Вру, - тихим голосом сказала Мидори. - Я бы тоже терпела. Я бы тоже на твоем месте так делала. Я за это тебя и люблю. Честно-честно люблю.
- Как сильно? - спросил я, но Мидори не ответила. Вместо ответа она прижалась ко мне, приложила губы к соску моей груди и стала двигать руку, которой держала мой член. Ощущение, которое я испытал тогда, сильно отличалось от движений руки Наоко. Обе они делали это нежно и умело, но была какая-то разница, и чувствовалось, что я переживаю нечто совершенно иное.
- Про другую, небось, сейчас думаешь?
- Нет, - соврал я.
- Честно?
- Честно.
- Не люблю, когда в такие моменты про другую думают.
- Я не думаю, - сказал я.
- Хочешь мою грудь потрогать или там? - спросила Мидори.
- Хочу, но лучше пока не стоит, мне кажется. Если за раз все перепробовать, ощущения слишком сильные.
Мидори кивнула, сняла с себя трусики, повозившись под одеялом, и приложила их к концу моего члена.
- Можешь сюда кончить.
- Испачкаются же.
- Не говори ерунды, а то аж слезы наворачиваются, - плаксиво сказала Мидори. - Постираю, и все. Не упирайся, кончай, сколько влезет. Если так переживаешь, купишь потом новые да подаришь. Или тебе мои трусики так не нравятся, что ты в них кончить не можешь?
- Ну вот еще, - сказал я.
- Ну и все, давай!
После того, как я кончил, Мидори изучила мою сперму.
- Как много! - восхищенно сказала она.
- Слишком много?
- Да все нормально, глупенький! Я же сказала, кончай, сколько влезет, сказала Мидори, смеясь, и поцеловала меня.
Вечером Мидори сходила за продуктами и приготовила ужин. Сидя за столом на кухне, мы пили пиво и ели рыбу и овощи в кляре и рисовую кашу с горошком.
- Ешь побольше, чтобы у тебя ее много было, - сказала Мидори. - А я тебя от нее нежненько избавлю.
- Спасибо, - сказал я.
- Я кучу способов знаю. Когда мы книжный магазин держали, я по женским журналам изучала. Когда беременнная, не можешь ведь, и был специальный выпуск со всякими способами, как делать, чтобы муж в это время не изменял. Целая куча способов была, честное слово. Здорово?
- Здорово, - сказал я.
Расставшись с Мидори, я по пути домой стал было читать в метро купленный на станции ежемесячник, но вскоре понял, что ни желания читать что-то подобное у меня не было, ни понять из прочитанного я ничего не мог. Просматривая страницы этой бессмысленной газеты, я сосредоточенно размышлял о том, что же со мной будет дальше и как изменится окружающий меня мир. Казалось, что мир вокруг меня то и дело весь сотрясается.
Я вздохнул и закрыл глаза. Я нисколько не жалел о том, что произошло в этот день. Я был уверен, что случись мне прожить этот день заново, и я вел бы себя точно так же.
Я опять бы изо всех сил обнимал Мидори на крыше под дождем, опять промок бы, точно окаченный водой из ведра, опять кончил бы под ее пальцами в ее постели. Я нисколько в этом не сомневался.
Мне нравилась Мидори, и я был безумно рад, что она вернулась ко мне. Казалось, что с ней вдвоем моя жизнь может стать лучше.
Разве она не была, как она сама же говорила, реальной дышащей женщиной, и разве она не отдавала свое горячее тело в мои объятия?
Я только и делал, что подавлял сильнейшее желание раскрыть тело Мидори и погрузиться в его жар. Для меня было бы совершенно невозможно остановить ее руку, держащую мой член.
Кто посмеет остановить это, когда я столь отчаянно этого желаю? Да, я любил Мидори. И я понимал это еще намного раньше. Я всего лишь долгое время пытался уйти от этого вывода.
Проблема была в том, что я не мог объяснить Наоко такого поворота событий. Неизвестно, как оно было бы в другое время, но сейчас я не мог сказать Наоко, что я полюбил другую девушку. И Наоко я тоже любил. Я без сомнения любил Наоко, пусть и странно искаженным в ходе каких-то процессов образом, и очень много места оставалось свободным внутри меня для нее.
Все, что я мог сделать, это написать Рэйко искреннее письмо и обо всем в нем рассказать. Вернувшись домой, я сел на веранде и выстроил в голове несколько фраз, глядя на поливаемый дождем сад. Затем я сел за стол и стал писать письмо.
"Для меня самого очень тяжело, что такое письмо, искреннее письмо, в котором я рассказываю обо всем, мне приходится писать вам", писал я в первых строках. Затем я вкратце написал о наших с Мидори отношениях до настоящего момента и о том, что произошло между нами сегодня.
"Я всегда любил Наоко и сейчас также неизменно люблю. Но все решается тем, чем является то, что существует между мной и Мидори. И у меня такое чувство, что я не смогу этому противиться и уйду, подталкиваемый им.
То, что я чувствую по отношению к Наоко, это устрашающе тихая, нежная и светлая любовь, а к Мидори я испытываю чувства совсем другого рода. Это то, как я стою, хожу, дышу, и как бьется мое сердце. И это потрясает меня. Я не знаю, что мне делать, и я в сильном смятении.