На этой мысли что-то неприятно кольнуло в голове. Какой-то острый укор, но Антон старательно придавил его мыслями о предстоящем. Он вернулся за рабочий стол и, практически на одном автоматизме, начал клепать липовые протоколы.
Когда он выключил компьютер, на часах была половина шестого. Антон закрыл кабинет и, прихватив контейнер для транспортировки крови, спустился на первый этаж поликлиники.
Процедурный кабинет закрыт. Антон открыл дверь дубликатом. По регламенту он должен был подойти на пост охраны, взять ключ под роспись, но так кто угодно мог узнать о его деяниях. Конечно, процедурная медсестра знала, что он заходит в кабинет в её отсутствие, но она была в доле — так она сама думала. Антон платил ей по 500 рублей за человека, а точнее за пробирку с кровью.
И процедурная медсестра, и пациенты думали, что сдаваемая кровь отправляется в местный медицинский университет для клинического исследования. Все в поликлинике знали, что Антон — сотрудник кафедры, а потому процедурная медсестра ничего не заподозрила. О том, что он покинул кафедру, когда открылась болезнь жены, Антон никому не сказал. А любопытство процедурной медсестры удовлетворяли тысяча-полторы рублей в неделю. Шаткое равновесие из лжи, неведения и подкупа беспокоило Антона, но иначе он не мог.
Забрав из процедурного кабинета три пробирки, одиноко торчащие в штативе, он направился к выходу.
— Эй, доктор! — крикнул охранник.
Антон замер. Какого чёрта ему надо? Он что-то заподозрил?
— Да? — спросил Антон, повернув голову в пол оборота.
— Ключик от двести первого сдавать будем?
— А, — Антон выдохнул, — да, конечно. Вот, возьмите.
— И автограф — вот сюда, — охранник ткнул грязным ногтем в журнал.
— Да, хорошо.
— Всё, не смею задерживать. Хорошей пятницы! — Охранник громко захлопнул журнал и вернулся к телевизору.
— И вам.
Антон вышел на улицу. Сердце бешено колотилось. На секунду ему показалось, что всё потеряно. Что это последняя кровь, которую он смог раздобыть. А если так, то его жене… нет, об этом не надо думать. Он понимал, что однажды его дела раскроют, но думать об этом не хотел, потому что тогда пришлось бы смириться с тихим умиранием любимой. Но смириться он не мог.
В голове пронеслось эхо собственных мыслей: «Нельзя вкладываться в другого без остатка — недолго и себя потерять», но Антон прогнал их, как наваждение. Есть время для борьбы, есть время для горя. И второе ещё не пришло, а если он справится, если у него всё получится — не придёт никогда.
Он сел в старенький белый «поло», положил контейнер с кровью на пассажирское сидение и завёл машину. Когда на дисплее показалось время, он вдавил педаль газа в пол, и машина сорвалась со свистом.
Глава 2
Без пяти шесть он оставил машину на парковке гипермаркета, а сам, с контейнером в руках, направился вниз по Монастырской улице. Название это она получила ещё в позапрошлом веке из-за крупного монастырского подворья, вокруг которого она и шла. Однако в веке прошлом городские власти решили, что в монастыре, как и в самой вере, надобности нет, а потому большую часть зданий растащили, часть разрушили, оставив только голые стены вокруг двора, что теперь безобразно цвели петлями граффити в свете уличных фонарей.
Сначала на месте монастыря тлел пустырь, затем, как из-под земли, появились лавчонки и ларьки, что к концу второго тысячелетия обросли железными коробами взамен деревянных. Просторный двор монастыря превратился в рынок. Задумчивый взгляд, устремлённый ввысь и вглубь, сменился на поверхностный взор, скользящий по пёстрому тряпью.
Антон двигался меж рядов, стараясь не смотреть на зазывал, что выскакивали перед ним с каким-нибудь «отличным свитером»
— Точно ваш размер. Сам такой ношу! Померьте… вот сюда…
— Не нужно, спасибо.
Он перемещался от ориентира к ориентиру: вывеска «нижнее белье»; покосившийся столб, неизвестно кем и для чего установленный; торчащая из земли труба с разинутой пастью, откуда доносился шум канализации; вечно закрытый ларек с выпечкой, через ставни которого изнутри льётся тусклый фиолетовый свет; остаток фундамента одного из монастырских зданий, что служил теперь лавкой для грузчиков. Еще пара поворотов, и он на месте.
Одно из немногих полноценных зданий на территории рынка встретило его звуками музыки родом откуда-то из Средней Азии. Первый этаж был утрамбован мясными и рыбными отделами. Продавцы вяло помахивали кусками картона над своим «свежим товаром». Некоторые при этом роняли сигаретный пепел точно на красно-белые шматки. Свиные головы безразлично глядели на Антона, а из лениво разинутых ртов, будто из материнской утробы, вылетали толстые чёрные мухи. По полу тянулись багровые разводы, заполненные многочисленными следами человеческих ног, порой босых. Изредка с тяжелым грохотом тесак врезался в кость, и по залу летело хрустящее эхо.