— Доктор Кучерова также участвует в исследовании. Её отделение — одна из наших баз. Мария будет получать препарат и сдавать анализы.
— Во сколько перевод?
— Как только вы за ней приедете. Ни у меня, ни у доктора Кучеровой нет транспорта для перевозки больных. Это остаётся за вами.
— Понял, остаётся за мной.
Машу спустили в коляске на первый этаж клиники. Когда Антон зашёл в приёмный покой, он увидел супругу в коляске, позади стоял крепки смуглый санитар, а рядом профессор Муравьёва. Последняя громко о чём-то говорила, а Маша смотрела на неё снизу-вверх и, улыбаясь, кивала. Когда профессор заметила Антона, лицо её окаменело.
— Антон Сергеевич, вот документы, — профессор протянула папку, — там направление, переводной эпикриз, все результаты анализов, контрольное ЭКГ я сама перешлю доктору Кучеровой.
— Спасибо.
— Да, спасибо вам огромное! — сказала Маша и взяла Галину Георгиевну за руку.
— На здоровье, моя дорогая.
Профессор в ответ пожала руку Маши и слабо улыбнулась тёплой и сочувствующей улыбкой. На Антона она не посмотрела. Развернулась и пошла в сторону лестницы.
— Ну что, — Маша подняла на Антона уставшие глаза, — в путь?
Через час они сидели на кровати в одноместной палате, которую выпросила для Маши профессор Муравьёва.
— Она молодец, — сказала Маша, осматривая палату.
— Мне кажется, это её попытка извиниться за то, что она не может поступиться принципом, ради…
Тут Антон задумался, а кто вообще для профессора Маша? Бывшая студентка университета, в котором она — Галина Григорьевна — читает лекции. Вот, собственно, и всё. Человек, коллега? Да мало ли в том списке на 216 человек врачей или медсестёр? Кажется, профессор Муравьёва сделала действительно много. Антон так и оставил фразу на полумысли.
— Тут неплохо, — сказала Маша.
Палата с одной многофункционально кроватью, тумбой, столиком и двумя стульями у окна действительно была неплохой. Чистой, светлой, за окном беззаботно покачивали ветвями клёны. Где-то неподалёку гремел колёсами трамвай.
— Как ты? Профессор сказала, что стало хуже? — Антон погладил супругу по плечу и спине.
— Возможно, я перестала следить. Тут каждый день что-то становится лучше, а что-то хуже. Как весы, только перевес всегда в сторону болезни.
— Уверен, мы что-нибудь придумаем.
— Конечно, — сказала она и посмотрела Антону в глаза, — я бы хотел отдохнуть. Тебе не надо на работу?
— Я отпросился.
— Как же тебя отпустили?
Бросил листок с заявлением и ушел — вот как, подумал он.
— Договорился.
— Не припомню, чтобы с Сатаной, — так они называли Светлану Анатольевну, заведующую поликлиническим отделением, где работал Антон, — можно было договориться.
— Надо знать подход, — Антон подмигнул и тут же притих, предвкушая завтрашний разговор с заведующей.
— Как у тебя на кафедре?
— Никак, я уволился на той неделе.
— Почему?
— Чтобы приезжать к тебе по вечерам, Маш. Денег там почти нет, постоянно отпрашиваться я не хочу. Вот и уволился. Как поправишься, вернусь обратно.
— Как резко всё изменилось…
Маша начала поднимать ноги, и Антон тут же потянулся, чтобы помочь.
— Нет, не трогай! Я должна сама.
— Хорошо, недотрога, давай сама.
Как только Маша легла, в палату вошли пятеро. То были трое врачей: невролог, физиотерапевт и врач по лечебной физкультуре, четвёртый — коренастый мужичок в чёрном хиркостюме был инструктором. Молодая девушка с планшетом, что тут же отошла в сторонку — психологом. Сорок минут они работали с Машей: опрашивали, осматривали, проводили различные тесты, инструктор попросил её присесть и пройти с принесёнными ходунками. Когда он назвал походку Маши «не модельной», Антону захотелось крепко засадить инструктору в ухо. Маша хихикнула, и Антон чуть расслабился.
С этой кампанией он оставил её на пару недель. Процедур хватило ровно на то, чтобы Маше не стало хуже. Её научили пользоваться ходунками. Научили самостоятельно пересаживаться с кровати на коляску и обратно. Она уверяла Антона, что руки её окрепли.
— Вот, посмотри! — говорила она, закатывая рукав домашней майки и напрягая бицепс. Под бледной кожей едва заметно натягивалась струна.
— Тише-тише, силачка, — говорил Антон, опуская руку супруги. — Не дай бог, кто увидит, что у тебя рука больше моей.
Через две недели Машу вернули в отделение профессора Муравьёвой. Та радушно встретила Машу, Антона же одарила слабым кивком. Никаких нареканий к уходу не было. Медперсонал старательно ухаживал за Машей, однако Антон видел в этом плохой знак. Что толку от этого ухода, если её кормят пустышкой?
Там она провела ещё две недели. Из изменений, у неё стал нарастать тонус в мышцах шеи, а от этого появились головные боли. Антону она об этом не сказала. Она терпеливо переносила его посещения, во время которых он старался говорить как можно больше, чтобы Маша чувствовала себя вовлечённой в жизнь за пределами палаты.