Командование больше в расположении не показывалось, зато на вышках появились посторонние бойцы. Опустели оружейки. Пищу все еще выдавали, но теперь вместо повара, на раздачу в столовую доставляли герметичные контейнеры, которые после вскрытия и употребления содержимого, надлежало сжечь, что недвусмысленно указывалось на упаковке. Когда Томас попытался выйти за ворота, его даже спрашивать не стали, резанули очередью из пулемета, да так, что американец еле ноги унес. Когда стало понятно, что наружу без боя не выбраться, пришли пояснения, и эти пояснения никого не обрадовали.
— Личный состав внешнего охранения, всем построиться на плацу. — Заревел громкоговоритель на улице. Он повторял и повторял, разбивая слова о воздух. Стекла в оконных рамах звенели от мощности сигнала.
Мужики высыпали на плац. Кто-то даже не потрудился одеться, и так и стоял разинув рот и пялясь на стол с громкоговорителем, в одних сатиновых синих трусах и шлепанцах на босу ногу.
— Личный состав, вы подверглись первому кругу вакцинации. — Гремел воздух. — Те из вас, кто останутся в живых и смогут самостоятельно выработать антитела, смогут примкнуть к славному роду наукограда. Мы не потерпим слабых и болезненных, мы не примем к себе тех, кто не сможет принести пользу обществу, валяясь на больничной койке. Ваша первичная подготовка и временные тренировки в охранении были оценены высоко, и теперь за вас будут работать ваши тела. Покидать периметр части строго воспрещено. Любая попытка выбраться за территорию, будет пресечена незамедлительно.
Четверка авангарда сидела на крыше казармы, наблюдая как испуганные больные люди разошлись по территории. Несколько раз слышалась автоматическая стрельба, перемежавшаяся с криками боли и отчаяния. Это кто-то решил расторгнуть контракт с Николаевым, и по своей глупости расстаться с жизнью. Хотя, какая это жизнь, стать подопытной морской свинкой, попасть под пристальный взгляд вирусологов, разрабатывающих новую вакцину, а может и не вакцину вовсе.
С крыши было видно, как начала действовать зараза. Люди останавливались, кто-то опускался на колени, другие прислонялись к стенам здания. Началась кровавая рвота, судороги. Некоторые все еще держались. Томасу было особенно нехорошо. Он лежал на спине, уставившись в небо и шевеля губами, окончательно перешел на родной язык. Гнома била дрожь, здоровяк не мог согреться, и Вахе пришлось сходить вниз за шерстяным одеялом. Гном отказывался спуститься в помещение, и сейчас, обхватив руками колени, уставился в одну точку и клацал зубами. Горыныч держался, но ему тоже было плохо, и только Ваха похоже не испытывал явных неудобств. Потливость, слабость, неприятные ощущения в желудке, вот вроде бы и все побочные эффекты.
Всего в расположении на момент начала эксперимента оказалось сорок человек, однако за пайками, приехавшими на автоматической тележке, явилась едва ли не половина. Второй день принес сразу несколько смертей. Горыныч смог уговорить Гнома спуститься вниз. Томаса же просто перенесли, положив на плащ-палатку, и теперь Ваха и командир авангарда, как могли, ухаживали за своими товарищами.
Стойкими к «прививке» оказались еще двое. Высокий узколицей Михась, приехавший откуда-то с Юга, и рассказывающий ужасы о нескольких неудачных зимах, и царившей там анархии. По словам бойца, некоторые группы настолько обезумели, что перешли на людоедство, так что без оружия и взвода за спиной, в иные области соваться и вовсе не следовало.
Оказался относительно бодрым и Дуболом, Серега Дуболомов, когда-то живший и учившийся в Перми, а потом переехавший в Питер на заработки. Он еще сильно радовался, что не добрался в поисках удачи и длинного рубля до Питера. Той теперь и вовсе на карте не значилось. Ядерная бомбардировка превратила мегаполис в такую же колоссальную радиоактивную яму, с зоной отчуждения на десятки километров по периметру. Туда даже мародеры не отваживались лезть, хоть наверняка золота и прочих ценностей там должно было хватить на всех с лихвой.
Дуболом слег к вечеру, ночью начал бредить Горыныч. К утру не стало еще нескольких человек, в том числе и Томаса с Гномом. Ваха без сил сидел на взлетке, уставившись в одну точку. В голове бушевала буря. На что рассчитывали николаевские изуверы, проводя такой эксперимент? Неужели им было плевать на общественное мнение, пусть даже и общество теперь было весьма спорное, и обстановка смутная. В какой-то момент пришло видение. Будто сидит он в бункере, в своем мягком уютном кресле, жрет бутерброд с тушенкой и перебирает бумаги лаборатории. Может быть это были воспоминания, последние осколки мозаики. Но от понимания этого легче не становилось. В руках листы, цифры. Некоторые абзацы выделены жирным желтым, другие перечеркнуты или вымараны, как это делают в протоколах секретных заседаний. Но что-то было не так. Может быть, сыграла роль подскочившая температура, но чувство тревоги не покидало ни на секунду. Чудилось, будто кто-то смотрит из темноты, наблюдает из темного угла, шарит объективами камер, установленных по комплексу. Кто-то был еще, неведомый, а может быть и знакомый, тот, для кого все, что происходило внутри, было важно не меньше чем для Вахитова.