А больше Хихишу не сказали ничего.
Даже захоти он спросить еще что-нибудь – было не у кого. Он стоял посреди неведомого нижнего города – один-одинешенек.
вот свезло!
А в это время Губерт мчался по ночному городу. Никакой страх не заставил бы его побежать – Губерт был ужасно ленивый пес; сейчас он бежал только потому, что хотел избавиться от носкоеда, который вцепился ему в шкуру зубами и когтями.
Улица спустилась к реке. У берега осел старый пароход - вернее сказать, остов парохода, старый и ржавый насквозь.
На воде покачивалась лодка с одиноким рыбаком. Рыбак светил на поплавок карманным фонариком – и в голове у Губерта мигом просветлело.
Очертя голову он кинулся в воду. Он нырял, отдувался, кувыркался – и тяжесть свалилась с его загривка.
Скинул-таки носкоеда!
Губерт поспешно выбрался на берег, встряхнулся и припустил домой: хозяйка, небось, уже в отчаянии.
Весь город спал. Только рыбак удил рыбу в темноте.
Он и сам клевал носом в своей плоскодонке, как вдруг поплавок запрыгал по воде, и удилище задергалось в руках. Рыбак уперся посильнее и принялся тянуть.
Видать, крупная рыбка попалась! Он поднапрягся – и добыча с плеском упала на дно лодки.
И что же это было такое?
Рыбак понятия не имел, что это и есть ли у него имя. Меж тем имя у него было, и весьма благородное – Туламор.
Вот свезло!
Плавать-то носкоеды не умеют! Будь то озеро, река или просто ванна – носкоед мигом разбухает, тяжелеет и идет ко дну.
Не попадись Туламор на крючок – лежать бы ему на дне.
Ну хватит на сегодня, решил рыбак, пойду лучше высплюсь. Все равно рыба не клюет.
А странный улов перевалился через борт и выбрался на берег.
среди бродяг
Туламор-младший валялся в траве у стены набережной, как старая потрепанная тряпка.
Он был как в бреду и едва дышал.
Он хотел позвать на помощь, но звук, который он издал, походил разве что на скрип влажного полотенца, когда им протирают барную стойку.
Ничего не добившись, он впал в долгую дремоту. Все случившееся казалось ему беспорядочным кошмарным сном. Все качалось, будто на волнах, и он сам словно уплывал в какую-то неизвестную даль.
И голоса, раздавшиеся у него над головой, тоже, казалось, исходили откуда-то издалека.
- Ну что, крышка ему? - спросил один голос.
- Да нет пока. Молодой да живучий. Хотя досталось ему, конечно, - ответил второй.
- А взялся-то он откуда? По нему сразу видать - домашний. Да еще, небось, сын богатого папеньки и благородной маменьки.
- Вот такие-то чаще всего из дому и сбегают! - поделился житейской мудростью второй голос.
Туламор-младший слышал эти голоса, но был так слаб, что даже не мог открыть глаз.
А потом почувствовал, как кто-то один берет его за руки, а кто-то другой - за ноги.
- Тащите под крышу. Надобно ему высохнуть! - велел кто-то длинный и тощий. С головы у него свисало множество мелких косичек.
- Конечно, Карлос!
Было видно, что его тут все слушались.
Карлос был - как и все остальные - бездомным бродягой, поэтому его “под крышу” означало “под мост”.
Вам может показаться странным, что среди носкоедов есть бездомные и бродяги. Но они есть. Все они когда-то жили у тех людей, с которыми, к сожалению, жизнь обошлась жестоко. Сначала они лишались работы, потом дома, потом друзей, потом семьи - и в конце концов лишались своего носкоеда.
Эти носкоеды, оставшись без хозяев, решили остаться бродягами и жить без крыши над головой, и даже находили в этом своеобразное удовольствие.
Июль стоял жаркий, и река так и манила искупаться. Носкоедов очень радовало одно обстоятельство: среди множества дурных людских привычек была одна полезная - когда люди шли купаться, они снимали носки!
Вот придет зима, тогда они бросят город и, как птицы, тоже потянутся к югу...
Так что сейчас у Карлоса было чем накормить этого несчастного утопленника.
Он выбрал розовые ползунки и порвал их на несколько клочьев. Ползунки он добыл на прошлой неделе, одна молодая мамаша оставила их на одеяле. Отошла на минуточку со своим малышом к воде - а когда вернулась, ползунков уже не было.
Детские ползунки - вещь не только тонкая и мягкая, но и очень питательная.
Так что, съев два или три обрывка, Тулик открыл глаза.