Уже совсем скоро Город обзавелся сносным стадионом, кинотеатром и третьей школой, но и она не облегчила жизнь пролетарским детишкам. Там, где множится жизнь, тут же разрастается смерть. Город облагородил старое кладбище, на котором теперь покоятся останки первых старожилов, ежегодно поминаемые последующими поколениями в День города.
Город строился, и уже совсем скоро на главных улицах появились первые автобусы. Они курсировали по незамысловатому маршруту: от станции до «своего» завода и обратно, совершая бесконечно кольцевое движение, что было очень символично для Города, словно вся жизнь горожан и была тем самым замкнутым кольцевым движением с короткими и всегда неизменными остановками, даже если на них никто не выходил.
Так незаметно, выполняя из года в год планы пятилеток и самоотверженно сражаясь в соцсоревнованиях, Город «дотянул» до девяностых годов прошлого столетия, окончательно перечеркнувших грандиозные замыслы своих старожилов, бережно погребенных на городском кладбище, где теперь, кстати сказать, места уже были ограничены. Перестройка, воздвигнувшая по всей стране немало производственных могил, подобно чуме, добралась и сюда. Заводы, кормившие и наполнявшие город бытием, сначала обветшали, а потом и вовсе обанкротились. Совсем недавно дефицитную продукцию заводов было не достать: люди записывались в очередь по всей некогда великой стране, боясь думать о том, что их счастье все же настанет. Теперь весь этот, как оказалось, хлам можно было встретить лишь в магазинах самого Города. Люди все меньше и меньше высовывались из своих унизительных квартирок, позабыв про былые спортивные баталии на новеньком стадионе и походы в кинотеатр за индийскими грезами, своевременно утолявшими культурный голод рабочего.
Со временем господствующая роль пролетария в городе сменилась, и на сцену вышло новое племя, самим пролетарием и порожденное. Племя, пестрое и несчастное. На их плечи свалилась вседозволенность краха империи со всеми своими пыльными заповедями.
Новое племя в долгу у Города не осталось и отомстило за гибель отцов, начав неистовую борьбу с ничтожным бытием. Кинотеатр скоро спалили подчистую, а стадион зарос сам по себе. Надо заметить, что одно светлое событие все же случилось – на окраине Города восстановили старую церквушку, где теперь по субботам горожане замаливают грехи, забыв о том, что Бог давно умер.
– Gott ist tot, – вдруг сказала Лена.
– Ого! – Игорь остановился и игриво спросил Лену. – Матушка, да откуда же вы про это изволите знать?
– Знаю, знаю, – улыбнулась Лена, заметив неподдельное удивление Игоря, – правда, самую малость. Папа считал, что я должна знать основы философии, ну и так, для общего развития.
– Ницше для общего развития… неплохо. Интересный у тебя папа, а он кто? – спросил Игорь.
– Он умер, несколько месяцев назад.
– Извини, – Игорь почувствовал неловкость. – Прости, я не хотел тебя обидеть.
– Ничего, я не обиделась, ты же не знал, – Лена задумалась. – Лучше закончи свой рассказ про Город. У тебя здорово получается, мне правда интересно.
– Подожди, так это к вам ездил Федор Андреевич на похороны, твой отец был его, кажется, двоюродным братом?
– Да, – Лена замолчала.
Игорь почувствовал, что данный разговор ей не совсем приятен. Он хотел было продолжить свой саркастичный рассказ про Город, но прежний задор покинул его и говорить дальше он не стал, к тому же их путь к школе уже почти был закончен.
– Мы пришли. Вот она, школа. Пойдем. – Игорь подошел к двери и что есть силы начал стучать в дверь ногами. Лена сначала удивилась, но он успокоил ее, рассказав о бессменном глухом школьном стороже Тимофее, охранявшем школу еще в бытность Игоря первоклассником.
– Может, все же не стоит так стучать по граниту науки? – волновалась Лена.
– Тимофей! Открывай, твою мать! Извини, это наш городской диалект, как в маршрутке. Здесь без него никак. Никто ничего не понимает. – Игорь продолжал кричать и стучать в дверь.
Несмотря на поднятый Игорем шум дверь отворилась только через несколько минут. На пороге школы показался человек в телогрейке, чем-то похожий на старого крота. Он пристально посмотрела на Игоря и, вспомнив его, заговорил.
– Чего шумишь? – фраза эта вероятно до того часто употреблялась Тимофеем, что Лене она показалось репликой из старого кинофильма.