— Ивен, боже мой, — теплая ладонь нежно касается моей мокрой от пота груди, — Что же это такое, Ивен! Так не может быть!
Ее ладонь прикасается к моим плечам, она едва касается своими длинными пальцами мышц моего живота, гладит шею, ерошит волосы, она исследует меня жадно и пытливо, словно мы не виделись вечность, я понимаю, что так оно и есть, я только что увидел ее, измятую моим диким порывом, она прекрасна в своей наготе, и мне досадно, что я не помню ничего и только хочется снова и снова быть с нею, ощущать ее, слушать ее дыхание и ловить жаркий шепот, невидимая волна подхватывает нас, несет куда-то, в ушах снова шумит и я тону в ее бездонных глазах.
— Милый… не здесь… — пытается она слабо протестовать, но я уже не понимаю ее, мы тянемся друг к другу и вновь сливаемся в единое целое, слова ничего не значат для нас, мы пьем друг друга, измученные всепоглощающей жаждой, и никак не можем напиться.
— Я люблю тебя… люблю… — шепот ее, как далекая капель, едва доносится до меня и я снова превращаюсь в сверхновую.
Наш путь в ее спальню, на ее шикарную, в колониальном стиле кровать под балдахином, с резными ножками-стойками темного дерева, с белоснежными воздушными перинами, наш путь туда тянется бесконечно долго, каждый сантиметр пути для нас — сокровенное открытие, мы великие исследователи, наши органы чувств — наши измерительные приборы, мы фиксируем наши достижения и покоряем все новые вершины, нам часто не хватает диапазона и мы включаем в себе новые чувства, мы видим себя насквозь, мы дикие, умирающие от голода животные, мы насыщаем друг друга и от этого наш голод только растет. Она совершенно неискушена в любви, я поражаюсь этому, и одновременно это заводит меня все больше, ее страстность искупает все наши огрехи, ее отчаянная решимость, с которой она бросается в омут, смывает с меня остатки разума. И вот мы добираемся до ее белоснежного аэродрома, проваливаемся в волшебную мягкость посадочного поля, пытаемся взлететь вместе, и у нас почти получается, но воздух не держит нас и мы рушимся вниз, в перепутанные простыни. Я выжат досуха, до последней капли, я уже полный банкрот, и все равно — я никак не могу остановиться. Мы испуганы этим ураганом, Шар истомлена донельзя, но я пускаю в ход свой искусанный язык, и мы вновь бьемся друг с другом в сладкой битве, мы даже стонать уже не в состоянии, мычим невнятно, наконец, язык мой немеет, я лишаюсь последнего своего оружия и мы замираем в полном изнеможении.
Не в силах больше пошевелиться, мы лежим рядом, глаза в глаза, приходим в себя потихоньку. Цунами пронеслось по ухоженному жилищу, мы удивленно обозреваем последствия, след наш к постели устлан скомканными деталями гардероба, мой ботинок одиноко стоит на пороге в спальню, смотрит гордо — он один в приличном виде, ему в новинку сдвинутые напольные ковры и оборванные бамбуковые занавеси.
Я никак не могу насытиться ею, я хочу говорить и говорить, и слушать ее шепот, смотреть на запекшиеся губы, я хочу узнавать ее снова и снова. И мы болтаем без перерыва, едва найдя силы открыть глаза, и слушаем друг друга жадно и стараемся рассказать о себе как можно больше.
— Я поломал твою карьеру, — говорю я.
— Чепуха, — взгляд ее отсутствует, она сейчас не здесь, она смотрит на меня, пробегает по мне глазами, но не видит, — Какая теперь карьера? Даже если отправят дослуживать в рядовые — это того стоило…
— Правда?
— Конечно, глупый… — она медленно проводит по мне пальчиком, провожает его глазами, — Я словно родилась заново.
— И я…
— Мужчины — лгуны, — убежденно произносит она, — У вас все по-другому. Проще.
— Только не у меня, — заверяю я севшим голосом.
— Ты просто стараешься сделать мне приятно, — сомневается она.
— И это тоже. У меня такое чувство, что в меня зверь вселился. Я хочу тебя до самого донышка. Я даже первый голод не утолил, просто выдохся. Со мной такое впервые. Чем ты меня накормила?
— Так уж и впервые, лгунишка, — тихо смеется она.
— Ты мне не веришь? — я становлюсь обидчив, как ребенок, наверное это смешно со стороны — здоровенный голый мужик с детским обиженным лицом.
— Что ты, милый. Тебе — верю, — она придвигается поближе, мы легонько тремся носами.
— Со мной такое тоже в первый раз. Что бы ты не думал, маленький ревнивец, — добавляет она с улыбкой, заметив мои глаза. Когда она говорит, ее губы едва касаются моих, я тихо млею от приятной теплой щекотки.
— Это все твоя еда, — не сдаюсь я.
— Обычная еда, клянусь! Немного острая, самые обычные пряности! — я улыбаюсь, наблюдая за ее расширенными честными глазами.
— Тогда магнитная аномалия, не иначе, — шучу я.
Ее глаза немного тревожны, она больше не сильная леди-офицер, я проник под ее ледяной панцирь и купаюсь в ее тепле.
— Ивен… ты все еще любишь Нику? — спрашивает она и сама боится ответа, мнет ладонями мою руку, которой я непроизвольно стараюсь дотянуться до ее груди.
— Шар, солнце мое! — я не знаю, как успокоить ее и одновременно дать ей понять, что дороже ее у меня нет сейчас никого, да и не было, оказывается, — Я только тебя люблю. Одну. Бесконечно. Ты с ума меня свела. Ты будешь моей сиделкой, когда я слюни начну пускать?