— Кто мы? — вопрошает взводный.
— Мы — “Лоси”! — орем в ответ. Автодокторы потихоньку отпускают наши тормоза.
— Зачем мы здесь?
— Чтобы убивать!!
— Не слышу!
— Убивать! Убивать!
— Я хочу видеть трупы! Горы трупов! Пирамиды трупов!
— А-А-А-А-А!!
— Примкнуть штыки! Взвод… вперед!
Черно— бело-зеленый мир. Тени растворились. Кровь гудит в ушах. Острие штыка -как компас, указывает путь. С ревом поднимаемся в атаку. Мчимся вперед, обтекая остатки зданий, просачиваясь сквозь них. Главное теперь — ноги в развалинах не переломать.
— Рыба, не отставай! Под ноги смотри, лохушка! Не видишь — подвал там! Мышь — сунь туда плазму! Паркер — следи за мошками! Держать дистанцию, остолопы!
Чьи— то ноги торчат из-под завала. Пластиковая кукла таращит на меня присыпанные пылью глаза. Рухнувшая стена открывает вид комнаты в разрезе. Горит деревянная кровать. Из дверного проема выскакивает человек. То есть он думает, что выскакивает. На самом деле он ковыляет, шатаясь. В руках оружие. Вид его ужасен -кровь из ушей заливает его шею, одежда — кокон из мокрых красных тряпок, облепленных бетонной пылью. Он слепо делает пару шагов, раскачивая стволом перед собой. Все это я вижу в секунду, на бегу, походя сшибая его короткой очередью. Как на стрельбище. От вида дергающегося от попаданий тела я чуть не кончаю — настолько острое наслаждение испытываю, видя своего противника лицом к лицу. Что-то новое… Встряхиваюсь.
— Рыба, ты хрена ворон ловишь! Почему не стреляла, лохушка?
— Не успела, сэр! Я все поняла, теперь справлюсь, сэр! — автодоктор превратил ее в счастливого человека, от мандража ни следа. Словно подтверждая сказанное, она бьет куда-то поверх моей головы длинной очередью, не догоревшие пороховые стаканчики трухой сыплются ей под ноги. На такблоке гаснет красная точка, — Я попала, сэр! Я в него попала, сэр!
— Патроны береги, зараза! — в сердцах выговариваю я восторженному ребенку. Вот ведь, что дурь с человеком делает. Только что превратила кого-то в кашу, может быть, впервые в жизни, а радуется, словно легкий билет на экзамене вытащила.
Герильос постепенно оживают. Оглушенные, вылезают из подвалов, которые мы, походя, забрасываем плазменными гранатами. Пытаются отстреливаться. Некоторые в панике пытаются уйти в дыму, слепо ковыляя вдоль стен. “Мошки” выдают нам цель за целью. Короткие очереди М160 трещат отовсюду. “Убей!” — заводим себя, орем дико, только нас не слышит никто, кроме нас самих. “Убей!” — Паркер рушит очередную стену, за которой “мошки” обнаруживают несколько целей. “Убей!” — Рыба вовсю бухает очередями, безбожно растрачивая боезапас. “Убей!” — Нгава отщелкивает скобу плазменной гранаты, закидывает ее в черный провал подвала — “Огонь в дыре!”. “Убей! Убей! Убей!” — Крамер бьет в дыму от бедра, крошит всех подряд, и тех, кто стреляет, и кто такблоком не опознан — гражданские, громила-ковбой из древнего фильма, только пулеметов тогда не было. Кол пристраивается среди камней, выцеливает оппонентов-снайперов, изредка коротко щелкает. Развалины вокруг полыхают, как факелы, аж броня нагревается. Из земли вверх — шикарный фонтан, взрывом сбило пожарную колонку, каким-то чудом еще есть давление в магистрали. Лупим по провалам окон из подствольников, обрушивая остатки стен, поджигаем, что еще не сгорело. Коробочки позади крошат гусеницами кирпичи, то и дело брызжут огнем, поддерживая нас. Идем, как нож сквозь масло. Дальше — снова уцелевшие дома. И вдруг — “Снайпер, снайпер! Санитара!”.
— Взвод, стой! Рассредоточиться! Укрыться! — мы вышли к намеченному рубежу.
Устраиваюсь за плитой рухнувшего балкона. Маню к себе Рыбу. По сторонам еще трещат очереди, гулко бухают разрывы подствольников — остальные взводы подтягиваются. Впереди, в дыму, многоголосо свистит что-то и — “БАМ-БАМ!” — беспилотники открывают сезон охоты.
— Ты, дуреха, будешь так палить — без патронов останешься. Поэкономнее будь. Тут еще осталось, в кого пострелять, — выговариваю я запыленному забралу Рыбы, — Переложи магазины из мешка в подсумок, пока время есть. Воды попей.
Рыба кивает, стаскивает вещмешок и начинает суетливо копаться в нем. Теплая вода противна на вкус.
Наступает ночь. Над городом иллюминация — в высоте распускаются осветительные люстры. Тишины нет как нет, цветные вспышки вспыхивают над домами, гаубицы бьют наугад — беспокоящий огонь, невидимые “Пираньи”, держась за облаками, охотятся на людей. Время от времени поднимается короткая канонада — подавляем очередного снайпера. Партизаны тоже не спят, где-то там они лихорадочно готовятся к завтрашнему дню — устанавливают мины, маскируя их под битым кирпичом, долбят траншеи, поднимают на чердаки пулеметы. Они наверняка низко пригибаются, перебегая улицы, то и дело оглядываются на ослепительное небо в надежде увидеть падающего сверху беспилотника. Все тщетно — и смерть продолжает выбивать их по одному, находя везде — у окон, под маскировочными сетями, на крышах. Кроме беспилотников, их достают наши снайперы, с наступлением темноты уползшие вперед, рвут на части шальные снаряды, высокоточные малогабаритные ракеты, что время от времени выплевывают взводы тяжелого оружия по наводке “мошек”, и “котята” — мерзкие механические создания — их сегодня доставили вместе с боеприпасами — черными тенями они крадутся в темноте, чтобы неожиданно взорваться возле минометного расчета, или рядом со снайпером, замаскированным под мусорную кучу, или даже под невезучим бедолагой, присевшим по нужде в темноте сгоревшей бетонной коробки. Стрекозы порхают над самыми крышами, каркают резкими голосами: ”Участники незаконных вооруженных формирований! Ваше сопротивление бесполезно. Ваши смерти бессмысленны. Сохраните себе жизнь. Сохраните жизнь своим детям, женам, матерям. Сохраните свой город. Сложите оружие и выходите с поднятыми руками. Всем, кто добровольно прекратит сопротивление, гарантируется жизнь. Вот что говорит один из бывших партизан, который находится сейчас в фильтрационном лагере: Меня зовут Мигеле Фейхо. Я сражался в отряде команданте Маркеса. С каждым днем наше положение все ухудшалось. У нас не было воды. Мы питались крысами, змеями и корнями. Наша одежда сгнила, превратилась в лохмотья. Мы умирали от болезней, раненые кричали от боли, но мы ничем не могли им помочь. Так продолжалось долго, пока…” — и так далее. Утро встретят усталые, издерганные существа, мало похожие на дисциплинированную армию, пусть и партизанскую. Самое смешное — многие из этих придурков искренне и горячо верят в то, что сражаются за родину. Как и мы, впрочем.