Кен Хофманн собрался уходить на очередную выставку. Похлопал Луизу по плечу; та кивнула, даже не оборачиваясь: иди, мол.
Кэддок сообщил данные по ВНП Японии и по структуре деревни в рамках корпораций. Упомянул мистера Хонду, продукцию «Никон» и «Кэнон».
— Полагаю, все без исключения жестоко разочаровались в арабах, — промолвила Гвен.
Каткарты слыхали, будто арабы — грязный народ.
— Да, верно; глаза б мои на них не глядели.
— В Египте было интересно… — вступилась Шейла.
Тут появился Гэрри: вернулся с автомобильной выставки, на которой давно мечтал побывать. Он бесцеремонно плюхнулся в кресло Хофманна.
— Наших друзей обокрали подчистую среди бела дня, прямо перед пирамидами!
Рассказывают, что в России надо иметь при себе свои собственные затычки для ванны. В Италии и во Франции горячий душ — большая редкость. Мудрые японцы не верят в названия улиц.
Дуг хлопнул себя по колену.
— Так я ж и говорю: чем больше смотришь вокруг, тем больше убеждаешься: не так уж мы и плохи.
— Я считаю, нам очень повезло, — добавила его супруга. — А люди слишком много болтают.
Вот именно! Все единодушно согласились; все поджали губы.
— У нас есть мы, — просто сказала Гвен.
Чистая правда! Смутно ощущаемая данность: своего рода прибежище; утешение, которое никуда не денется.
Все с удвоенным энтузиазмом закивали. И — тишина. Развивать эту тему вроде бы и некуда.
— Ну что ж, повидали мы несколько стран… — начал было Дуг. И, углядев Гэрри, завопил: — Привет, незнакомец!
Вальяжно развалившись в кресле, Гэрри помахал в ответ.
— Однако, похоже, время ты провел неплохо, — улыбнулся Джеральд.
— Однако спасибо.
Вайолет, вторая слева, тихо хихикнула.
Перегнувшись через стол, Борелли шепнул Луизе:
— В Лондоне я раздобуду для вас одну открытку: думаю, вам понравится. — Просто открытка, ничего особенного; один только Борелли, похоже, понимал, что именно ее порадует.
— Какую такую открытку? Расскажите?
— Рисунок Блейка. «Строитель пирамид» называется. Вот и все. Я про него вспомнил, когда о пирамидах речь зашла. У строителя там совершенно фантастический нос. И название удачное, правда?
Луиза кивнула.
— Я вам напомню.
— А старина Гэрри чем-то недоволен, — заметил Дуг жене.
— Да обломался я по-черному!
О чем речь? Да об автомобильной выставке. Прислушивались далеко не все.
— Все двигатели работают, автомобилей почитай что и не видно — дым коромыслом. Я раскашлялся — не продохнуть. Куртка гарью провоняла. Зато поглядел на «FJ» — в идеальном состоянии машинка, в самой глубине стоит; и еще у них есть настоящий «хартнетт», и еще «эдсел». Вот на что стоило полюбоваться! Все остальное — неуклюжие монстры с американских конвейеров.
— То есть «дюзенберги», «паккарды», «биркеты» с закругленным лобовым стеклом и тому подобное?
— Точняк.
— И что, там целая толпа собралась?
Гэрри поднес ладонь горизонтально к глазам, точно уровень воды показывал.
— Хорошо, что мы с тобой не пошли, — воззвала Саша к Вайолет.
— А по дороге назад умудрился заблудиться в подземке! Думал, тут меня банда черномазых и прирежет! Таким палец в рот не клади.
— Эх… — гнусаво посочувствовал Дуг.
Встав из-за стола, Борелли присоединился к Норту у окна. Доктор, скрестив руки на груди, кивнул. Подоспела и Саша; их стало трое.
Еще несколько дней — и прощай, Америка!
— Время просто летит, — вздохнула Шейла.
Вайолет так и зашлась хохотом.
Солнечный луч скользнул через всю комнату и прочертил застеленный скатертью стол.
Рассуждая о том о сем, Борелли несколько раз оглянулся через плечо на Луизу, но та, по какой-то персональной надобности заглянув в сумочку, ушла к себе в номер. Когда Борелли обернулся, увидел он только опустевший стул.
В кругу новых друзей Шейла явила миру изумительной красоты улыбку. Точно огромная птица покидала клетку: вот так же и улыбка обретала свободу. Губы и ноздри растянулись неправдоподобно широко, брови выгнулись дугой, уши отклонились назад. Улыбка Шейлы никогда не отличалась утонченностью. А теперь вот она порою набирала силу среди всеобщего безмолвия, пока прочие сидели, не говоря ни слова; и тогда все начинали улыбаться — при одном только взгляде на Шейлу.
Такова характерная внутренняя перспектива гостиниц: тихие коридоры и безликие двери. Джеймс Борелли брел по направлению к своему номеру, а позади три смятые столовые салфетки медленно разворачивались, словно по собственной воле. Коридоры были пусты: никаких тебе служителей с тележками, нагруженными постельным бельем и брусками мыла. Свойство света: золотистый, густой и вязкий. Справа и слева основная функция гостиницы — любой гостиницы! — осуществлялась без сучка без задоринки: разбросанные в беспорядке личные вещи путешественников мирно лежали тут и там, дожидаясь, пока вспыхнет свет.