— И там ведь не только волосы, — заметила Саша.
Были в коллекции и подержанные расчески, и бритвенные принадлежности самых разных эпох, и отвратительная пудра для волос, и множество никелированных депиляторов, и власяницы, и волосковые клетки, и примеры крутых поворотов на горных дорогах — «на волосок от гибели». А еще там была одна остроумная конструкция — череп на подставке; нажмешь на кнопку и видишь, как под воздействием электрошока волосы встают дыбом.
— А тюрбаны? — полюбопытствовал Кэддок. — Без тюрбанов никак!
Да, конечно; превосходная подборка: восточно-африканские тюрбаны, индийские тюрбаны…
— Никогда не доверяй бородачам. Так меня мама учила, — шепнула Саше Вайолет, искоса глянув на Норта.
Волосы продолжают расти еще несколько часов после смерти: до них сигнал доходит в последнюю очередь.
— Я понятия не имела, что волосы — это так важно, — заметила Луиза. — Мы здорово провели время, правда?
Саша и прочие рассмеялись.
— Надо было и вам пойти, — промолвила Шейла. — Там невероятно интересно.
Социальные факторы, обусловившие пробор на левую сторону. Пузырьки с кожным жиром: полупрозрачные, таинственные. Самые длинные в истории усы (бывший владелец — некий торговец рисом из Пенджаба).
Правда о вшах; краткая история и приблизительная ежедневная масса перхоти. В области перхоти Англия — мировой лидер.
— Весьма познавательно. — Кэддок провел языком по губам, занося факты в память. — А выводы-то из всего этого какие?
Волосы заключают в себе символическое значение, волосы — во многих смыслах зримое мерило; волосы имеют свою собственную историю и обладают немалой властью.
Среди репродукций известных полотен, посвященных волосам, была и «Причесывающаяся женщина».
— За авторством… как бишь его? — Луиза прищелкнула пальцами и впервые за все время обернулась к мужу. — Ну, современный французский живописец…
— Вечно ты все забываешь, — откомментировал Хофманн, невозмутимый, прилизанный — волосок к волоску. — Пабло Пикассо.
— Это все? — Борелли обвел женщин вопросительным взглядом.
— Обожаю подстригать мужчин, — говорила Саша Норту. — Сама не знаю почему. Давайте я вас подстригу. Уж больно вы обросли.
Коллекция первых бутылочек из-под шампуня. Машинки для стрижки волос. Рыжие и альбиносы: жертвы социального остракизма. Мода на длинные волосы среди мужчин в промежуток между двумя мировыми войнами.
Женщины переглянулись.
— Вроде и вправду все. Ничего не забыли?
— Ну кто бы мог подумать? — воскликнула Шейла, просто-таки фонтанируя новообретенными познаниями.
Повышенная популярность волосатых запястий в английской и австралийской литературе.
— Куда ни глянь, везде музеи, — пожаловалась Саша.
— Весь мир — музей, — согласился Джеральд.
Норт и прочие согласно закивали. Все глаза затянулись задумчивой поволокой: размышление, углубление… Зрителя вынуждают погрузиться в себя.
— Музеи — это своего рода микрокосм, — многозначительно добавил Кэддок.
— Точно.
— Да, жаль, я не пошел, — посетовал Борелли.
— Так идти — всего-то через улицу.
Миссис Каткарт разом вернулась с небес на грешную землю.
— Как-то неожиданно все получилось. — Она наклонилась, надела туфли. — Мне же нужно было сделать «химию» и подкраситься.
Мир сам по себе — громадный музей, а в его пределах множество мелких музеев, рукотворных и нерукотворных, символизируют собою общее целое. Сицилийские скалы, галерея Уффици, уголок сада, все они — большой мир в миниатюре. Посмотрите на ночное небо: блистательная выставка в непрерывно изменяющемся музее математической гармонии и насекомых, богов и мифологических героев и сельскохозяйственного оборудования. И каталог этот бесконечен.
Жил-был в дербиширской деревушке один человек, Фредди Расселл (официальное торговое имя); потеряв работу на соседнем гончарном предприятии (памятные и музыкальные кружки), он поправил положение дел тем, что в течение летних месяцев проводил экскурсии по собственному носу — особенной популярностью эти туры пользовались среди туристов Австралазии, а порою и вездесущие североамериканцы заглядывали. На Расселла претендовали мастера перформанса и художники-концептуалисты. Историки искусства вмятых галстуках-бабочках публиковали формалистские статьи, помещая его — просто-таки катапультируя! — на передний край авангарда; манхэттенские дилеры и три величайших современных музея мира предлагали ему престижные моноспектакли, как их теперь называют; но — все напрасно. Расселл предпочитал держаться скромно, в тени; для лавочников, друзей и соседей он так и остался просто Фредом.