— Многие из находок здесь уже целую вечность хранятся. — Служитель указал на белое велосипедное колесо, соединенное с ручным насосом. — Эта штука еще до меня тут была, — кивнул он, сверяясь с красной этикеткой. — Тысяча девятьсот тринадцатый год. Кое-что наверняка имеет большую ценность.
Старые, изъеденные патиной монеты; недоставленные письма с редкими марками; викторианские игрушки; пыльные бутылки портвейна; первый том «À la recherche du temps perdu»[39] издания 1913 года в «вулвортсовском» пакете.
Уже одна только коллекция забытого багажа служила хорошей иллюстрацией того, как меняется отношение к путешествию в сторону все большей демократичности. Служитель горько жаловался на нехватку персонала, на отсутствие систематического каталога. Не так давно хранилище обнаружили социологи — и опубликовали небезынтересные выводы. В одном конце шкалы находилась ковровая сумка с монограммой «Рис Джеффрис», забытая в поезде однажды утром в начале двадцатых; в другом, более современном конце оказались невостребованные парусиновые сумки с клапаном, замызганные, открытые — такими охотно пользуется и от таких избавляется международная армия закаленных безбилетников, пассажиров автобуса, автостопщиков и прочая мелкая сошка.
А между ними, посредине — допотопные чемоданы и эмалево-скобяная продукция, неизбежные «гладстоны» и так называемые портманто из обтянутого шелком картона («порт» — сокращение от английского porter, носильщик — куда они все подевались-то? Manteau — с французского, свободная верхняя женская одежда). Были картонные саквояжи, аргентинские, из прошитой кожи, или классические модели из папье-маше… пластик, винил, тайваньская искусственная кожа… висячая сумка, вроде примитивной подушки с веревочными ручками… снова — последствия инфляции. И везде тяжким грузом — незримые вещи. Проржавевшие замки, секретные коды, ремни, бечевки, кожаные застежки не позволяли чемоданам и сумкам распахнуться. На боках и спереди красовались ностальгические коллажи из таможенных меловых отметин и пароходных бирок: корабли эти давно развалились, а иные, чего доброго, покоились глубоко на дне морском. Словом, пожилому человеку было о чем задуматься. У служителя была широкая честная челюсть; нижняя губа многозначительно оттопыривалась, являя взгляду пеньки зубов, десны и золотой проблеск слева. Глазки — маленькие, красные. Смахивал он скорее на кладбищенского сторожа.
Служитель указал на тяжелые дорожные сумки на пластиковых колесиках: с такими путешествуют старики, юные девушки и «бостонские брамины».[40] Норт обнаружил брисбенский ранец; все рассмеялись. Этот-то как сюда попал?
Пока что самым интересным «лотом» стал самодельный плексигласовый ящичек: внутри, среди грязных рубашек и нижнего белья, «плавали» три-четыре банки копченой селедки.
Вайолет, актриса до мозга костей, примерила цилиндр и прошлась водевильной походочкой взад-вперед.
Норт поулыбался, но, подобно служителю, глядел как-то подавленно.
— А вот тут у нас горелка взломщика, — сообщил служитель Норту. — По крайней мере, нам так кажется. За такими штуками хозяева обычно не возвращаются. А выбросить все равно нельзя.
Он перевернул мотоциклетный шлем и продемонстрировал тонюсенькую трещинку.
— Найден близ железнодорожного перекрестка в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Его и переслали сюда. А в глубине хранятся пакеты с фруктами и бараньей вырезкой. Все гниет; уже непонятно, что где. Но выбрасывать что-либо нам категорически запрещено. Чушь собачья, одно слово. Я спрашиваю сотрудников: а кто, собственно, имеет право-то?
Среди прочих находок обнаружился небольшой метеорит, размером с баскетбольный мяч, и ледоруб с выжженной на ручке надписью «ЭРВИН».
Здесь, по крайней мере, в отличие от музея можно было взять экспонат в руки и рассмотреть его со всех сторон (хотя сдвинуть с места метеорит можно было разве что втроем). Каждый предмет казался сродни повседневной жизни обычных людей; более того, был неразрывно с нею связан. Здесь пресловутый разрыв между художником и растерянным зрителем резко сокращался, если не перекрывался вовсе. Эти предметы, пусть и чужеродные, были завораживающе реальны.
— А зонтов у нас что-то около восьмисот двадцати, — сообщил служитель, высморкавшись.
Гвен и Леон Кэддок синхронно дотронулись до его локтя.
— Мы заполнили бланк.
— Минуточку.
Он почесал локоть.
— Ну вот, мысль потерял.
Служитель обернулся к Норту, своему почти что ровеснику: этот, по крайней мере, похоже, искренне заинтересован.