— Да уж.
— Ну, вот вам ваш Музей наук,[44] — с горечью констатировал Джеральд.
Чтобы добраться до главного зала, визитерам, по всей видимости, следовало сперва войти в этот фанерный «филиал», заводской сборки прихожую. Первый в мире музей в Александрии как раз и был музеем наук. Норт отдернул лиловый занавес. Джеральд, поспешая следом, врезался в него.
Глаза постепенно привыкали к темноте. В непроглядно-черном воздухе переливалась система голограмм с наиболее значимыми уравнениями века, производя неизгладимое впечатление элегантности и перспективности открытия. «Начертанные» словно бы мелом в невесомости, трехмерные уравнения повисали в пространстве точно звезды; помещение, что-то вроде диффузионной камеры, являло собою беспредельную вселенную знаков и знания. Можно было пройти сквозь этот концентрат человеческих знаний; или, скорее, знание проходило сквозь визитеров. На самом деле так оно и было задумано. Но Филип Норт не смог — или не захотел. Там, во мраке, стоя обеими ногами на полу, он вдруг почувствовал, будто балансирует на краю пропасти; стен не было, одна только бесконечность и текучая относительность: восстановление в небытии. Движение к чему-то… но к чему же? Что, если эти утонченные вычисления существуют только в воздухе? Система знаний, оплот математики были насквозь прозрачны. Возникло давящее ощущение собственной незначительности — в сочетании с гордостью; слабая надежда, неуловимый отблеск. «Упс!» Это он слишком далеко подался вперед? Головокружение; Норт вцепился в руку Джеральда. Оба — абсолютно вертикальны. Он дотронулся до боковой стены, выкрашенной черной краской. Удивительно. Протянул руку, провел ею сквозь ближайшую формулу Рамануджама[45] (1.10) — (1.13).
— Что ж, весьма примечательно. Хотя мне этого не понять, — отметил Норт вслух.
Над формулой, среди альфа-частиц, парили самые первые записи об интегральном исчислении и о квантах. Числа в прекрасном состоянии; теории множеств. На уровне пояса мелкий каллиграфический почерк Винера[46] открывал миру кибернетику; следом выплывало новое измерение кварков. Структура ДНК, словно бы вытравленная кислотой. Ну конечно же! Формулы нуклеотидов! Мерцающие символы производят явственный резонанс. Они стояли и наблюдали — в полном одиночестве. Где-то далеко, в углу, стояла Периодическая система химических элементов — прислоненная к стене или, может статься, на подпорках: просто доска — или партитура симфонии?
И тут Джеральду зачем-то понадобилось заявить из темноты, что наука «противоестественна».
— Как бишь его там, Джеймс Борелли — вот кого здесь не хватает! Он атеист до мозга костей; по крайней мере, так говорит.
Для Норта зоология воплощала в себе телесность. Это существительное включало в себя все пушистое, а также термитов и экскременты. А здесь выставлялась на обозрение безукоризненная ясность металлов. Джеральд, сощурившись, глянул на Норта — и затоптался на месте.
— Так мы ж всего-навсего бедные, непонятые дилетанты. Ладно, ладно, ни шанса у нас нет…
— Да, пожалуй.
По мере того как Джеральд медленно пробирался вперед, на шее у него появилась трафаретная надпись: E = mc2 — и перетекла на щеки и зубы, стоило ему повернуться. Филип Норт не сдержал смеха: до чего занятно!
В следующем зале было темно. Еще одна прихожая?
— Нет, только не фотография! — застонал Джеральд.
На основе ранних гравюр и картин маслом, а также и фотографий вторая голографическая система воссоздала полную комнату полутоновых бюстов знаменитых ученых (все — важные шишки в науке; вот Лейбниц, а вот — златовласка Ньютон) вплоть до настоящего времени — хотя закончила довольно рано, на самом докторе Габоре[47] (лысоватый, в очках, с благостным видом). Комната казалась битком набитой: все равно что стоять в толпе глазеющих призраков. Эти совершают свои открытия еще в молодости, зато доживают до почтенных лет. Вот почему Норт простоял там так долго, безуспешно пытаясь идентифицировать портреты. Уже снаружи, в главном зале, Джеральд тяжко вздохнул:
— Если честно, то скучища смертная.
— Неужто? Даже в первой комнате? Вам правда было неинтересно?
Джеральд помотал головой.
— Взять в толк не могу, чего вам неймется. В этом отношении я солидарен с большинством людей. Наука меня не трогает — ну вот нисколько. Вообще-то я считаю, что ее здорово переоценивают.