— Не знаю, не думаю, — пробормотала Шейла.
Она подошла к зеркалу, сравнила, как оно — с очками и без очков, повертела головой направо-налево, внезапно нахмурилась.
— Может, дело в оправе… — И вдруг резко отвернулась. — Уродина!
Подробно рассмотрев тантрическую миниатюру над кроватью, Гэрри откинулся назад и принялся перебирать Шейлины открытки. По крайней мере, между новообретенными родственниками установилась своего рода близость.
Шейла снова надела очки.
— Что, выпивона больше не осталось? — полюбопытствовал Гэрри, хотя знал ответ заранее. Он глянул на часы. — Черт, мне пора.
Шейла заморгала так часто, что Атлас едва не проглядел улыбку. Впрочем, он явно опережал события.
— Яичница и бекон, джин и тоник — толстый и тонкий. Это мы, Шейл. Ты не согласна, нет? — И, уже выходя, он одарил ее братским шлепком: шмяк!
Маленькие захолустные музеи порою содержат в себе неиссякаемые залежи всякой всячины: разнообразные мелочи, пустяки и безделушки, ради которых стоит и отклониться от пути. Любитель натыкается на какой-нибудь экспонат или целую тему и очень скоро становится маньяком классификаций (тот бледный датчанин с систематическим каталогом этикеток от консервированных сардин; как же его звали-то?). Сараи соединяют с гаражами; к домам пристраиваются флигели; спешно откупают и перестраивают заброшенные склады, одеоны и опустевшие церкви. Вот вам — всеподчиняющее стремление к определенности, желание загнать предмет в угол. Даже если оно и не сбудется, результаты порой оказываются весьма впечатляющими: труд длиною в жизнь, упорядоченное рвение ученого. Проигнорировать такое никак нельзя. А то, что на заре дней казалось сущим барахлом, со временем обретает ценность — и для других в том числе. Почти неизбежно такие собиратели имеют завышенное мнение о своей коллекции — и они тоже в некотором роде слепцы. Всю коллекцию завещают маленькому городишке, или большому городу, или убитой горем вдове — вместе с сопутствующими проблемами размещения, сохранения, освещения, страховки и охраны. Такие дарители неизбежно добавляют условие: «указанные экспонаты в полном составе должны находиться под одной крышей, на благо всех и каждого» (коллекция лопат и заступов Патрика Хилла в Новом Орлеане; или взять опять же Музей усов в Праге). Как правило, где-нибудь на городской окраине торчит скверно намалеванный указатель; а смотрителем оказывается мрачный тип без галстука, которого оторвали от ланча или от заслуженного сна.
В путеводителе название «Музей рифленого железа» казалось разговорным обозначением самого здания — его формы, размера и цвета; и кто бы поручился, что за интересные сюрпризы таятся внутри? Собственно, когда туристы наконец отыскали музей в глубине Восточного Йоркшира, оказалось, что строение поразительно смахивает на знакомую стригальню: длинное, приземистое, традиционно некрашеное, стены и крыша — из оцинкованного железа. Музей возвышался над вересковой пустошью; и то и другое — лишь силуэтное изображение: пустошь — ни дать ни взять серый бархан, уходящий вдаль на полмили, а перед входом (тоже из рифленого железа, как, собственно, и все здание) торчит один-единственный чахлый снежный эвкалипт, Е. pauciflora, — надо думать, посажен там ради тени. ЩЕЛК! Кэддок увековечил картину. Полуторамиллионнодолларовый (долларовый?) музей располагал великолепной коллекцией рифленого железа: тут были в подробностях представлены его история, использование, злоупотребление. Многие экспонаты имели необычную историю, обладали особой значимостью. Вход — платный (за серебряную монету).
— Мистер Сесил Лэнг, — сообщил представитель музея, юноша в рубашке апаш, с зачесанными на прямой пробор волосами. — Мистер Сесил Лэнг провел молодость на золотых приисках, хм, в Западной Австралии. Сколотил немалое состояние; к слову сказать, подружился с Гербертом Гувером — тот работал на прииске инженером.
— Как, с американским президентом? — удивился Хофманн.
Всезнайка Кэддок, разумеется, не подкачал.
— В начале тысяча девятисотых Герберт Гувер побывал в Калгурли.
— Надо же! — обратился Кен Хофманн к жене. — А я и не знал.
Но Луиза, скрестив руки, глядела на Борелли.
— Гувер побывал там дважды, — добавил Кэддок, — и гостил достаточно долго.
Они стояли в конце протяженного зала, столь же функционального — и столь же характерного, — как сарай для стрижки овец. Голые железные стены. На грубых столах в солнечном свете разложены разнообразные предметы — беспорядочно, точно в ожидании систематизатора. На расстоянии они по большей части тоже казались серыми. У крайних столов ошивалось еще несколько посетителей.