Он легко спрыгивает на землю. Волком бесшумно исчезает в темноте. Такблок тут же гасит зеленую метку. Все метки, кроме наших. Когда я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на его спутника, на броне пусто. Молчаливый индеец исчез, словно растворился в лесном воздухе.
— Мы тут все гребнемся, как эти егеря! — Гот никак не может успокоиться. — Это не солдаты — людоеды какие-то. Это ж надо — детей живьем на съедение… Суки…
Я забираю у него винтовку. Перехватываю управление его автодоктором. От ударной дозы Гота плющит так, что он вот-вот начнет прыгать выше деревьев. Он щурится на звезды, мотает головой, как жеребящийся олень, и, счастливо улыбаясь, повторяет:
— Нет, это ж надо — кресты! Приколисты, бля… Аллея призраков, нах… Сами, как призраки… Муравьев — и в мешок! Ха-ха-ха!
— Крысы в бочке, — неожиданно говорит Паркер.
— Крысы?
— Давным-давно на флоте было много крыс. Целое бедствие. С ними так боролись — ловили кучу крыс и сажали в бочку без жратвы. Через какое-то время оставалась одна — крысоед. Ее выпускали обратно в трюм, и она жрала только себе подобных.
— Ну и что? — недоумеваю я.
— А то, что эти гребаные дикари — те же крысы. Егеря их как крыс на своих натаскали. Самое эффективное оружие. Лучше не придумаешь. Знают все дыры и всюду, где надо, пролезут. Твари дикие.
Он сплевывает за борт.
Опускается ночь.
Ночью, на базе, плутая по системе траншей, я пробрался до позиций роты «Кило», где и отыскал Шармилу. Наплевав на все, мы уединились с ней в командирском отсеке ее коробочки. Второй взвод наполовину из женщин, авторитет О'Хара среди бойцов такой, что глотку за нее перегрызут, наверное поэтому наше уединение демонстративно не заметили, хотя голову даю на отсечение, хоть кто-нибудь из ее жеребцов, да сделал в темноте похабный жест.
Сидим рядом, взявшись за руки. Просто сидим. Открыли забрала, отключили броню и улыбаемся, как дети. Большего не то что нельзя — просто я еще не настолько опустился. Стоит мне расстегнуть броню, и запах будет — никакие комары не сдюжат. Подозреваю, что несмотря на всю ее чистоплотность и офицерский статус, у Шар те же проблемы. Какой уж тут, к чертям, секс, когда неделями спишь, не раздеваясь, и белье на тебе от постоянной сырости гниет. Сидя в грязной траншее о женщине можно мечтать, представляя себя в чистеньком номерке после горячего душа или сауны. Но когда до дела доходит, а ты по-прежнему в грязи пополам с пиявками — нет уж, увольте.
— Мне уже кажется, что мы по-другому и не жили никогда, — говорит она тихонько, — Будто приснилось все — все эти чистые улочки, море воды, мягкая постель. И ты тоже.
— Нет, я настоящий, — заверяю я, перебирая в темноте ее пальчики. Переливы с командирского пульта окрашивают нас сине-зеленым. Глаза Шар в темноте — белые светлячки.
— У меня позавчера еще одного снайпер подстрелил. Что интересно — броню на груди пробил. Раньше все больше переломами да контузиями обходилось.
— Чего ты хочешь — нашим же оружием воюют. У нас тоже потери. Мои готовы от страха всех подряд крошить. Вы проходили через Аллею Призраков?
— Да, вчера. Безумие какое-то. Ты знаешь, как индейцы мандруку посвящение в воины проходят?
— Откуда мне это знать, я же не офицер, — подначиваю я.
Шар лишь грустно улыбается, не замечая моей попытки.
— Они надевают на руки испытуемому рукавицы из коры. Внутри — ядовитые насекомые. И в этих рукавицах они все поселение на жаре проходят, и перед каждой хижиной боевой танец исполняют. Ритм очень сложный и движения перепутать нельзя. Кричать тоже. От этого у них все руки в шрамах — после испытания некоторые умирают от яда, у выживших опухоль держится больше месяца.
— Дикари, что с них взять. Мой зам их крысами в бочке назвал, — делюсь я. — Знаешь, о чем он?
— Конечно. Я ведь офицер, — возвращает она шпильку.
— Скорее бы вся эта ерунда кончилась.
— Хорошо бы… — задумавшись, Шармила машинально колупает пальцем край пульта. — Ты думаешь, для чего мы тут, Ивен?
— Поголовье черных в норму приводим.
Она усмехается.
— Если бы. Для этого сбросили бы с орбиты пару контейнеров с вирусами, и дело с концом. Знаешь, как это делается? Программируешь инкубатор в бомбе, задаешь генетические параметры, пара недель — готово. Можно выкосить всех черных. Или индейцев. Или белых. Можно только женщин. Или мужчин в возрасте от десяти до сорока лет. Как угодно. Кого угодно.
— Тогда сдаюсь. Я так от этой кровищи устал, что мне по барабану все. Тебе это покоя не дает?
— По барабану тебе это потому, что ты к психам регулярно ходишь. И кое-что после этого думается очень неохотно.