Лейтенант диктует указания пушкарям. Кажется, нам все же что-то подбросили для поддержки. И свист повсюду — беспилотники подошли. Он собран и деловит. Он в своей стихии, зеленый гигант на поле брани, оружие Императора, хозяин своей судьбы. Только вот с братьями у него напряг. Положил он братьев своих, без счета.
— Здесь Гадюка, всем, кто меня слышит, тридцать секунд до атаки, ориентир триста шесть, включаю отсчет! Сердитый-четыре, ориентиры триста восемь, триста десять, правее два, огонь по готовности. Внимание, рота!..
Он вот-вот произнесет волшебное «вперед». И мои братаны за той стеной опять полезут под пули потому, что морпехам отступать не положено.
…Я ДОЛЖЕН УБИТЬ ВРАГА РАНЬШЕ, ЧЕМ ОН УБЬЕТ МЕНЯ… ПРИ ВИДЕ ВРАГА НЕТ ЖАЛОСТИ В ДУШЕ МОЕЙ, И НЕТ В НЕЙ СОМНЕНИЙ И СТРАХА… ИБО Я — МОРСКОЙ ПЕХОТИНЕЦ…
— Что ты сказал? — поворачивается ко мне взводный. — Ты еще здесь?
— Нет, сэр. Меня уже нет.
Я поднимаю забитый грязью костыль и нажимаю на спусковой крючок. Длинная очередь в упор выколачивает из лейтенанта облако чешуек брони. Или крови? Да какая, к дьяволу, разница. Предводитель лосей обрушивается на камни дырявым мешком. Пустой магазин с писком вылетает из держателя. Сажусь, где стоял. Сото высовывает ствол из-за стены. Узнаю его по пижонской мишени на шлеме.
— Француз? Лейтенанта не видел?
— Убило лейтенанта…
Сото смотрит непонимающе на меня, потом на тело у моих ног. Посмотреть бы на его лицо, да под загаженным стеклом не видно ни черта.
— Ясно. Жди санитаров.
Он исчезает в дыму.
Огонь впереди усиливается. Я ложусь на спину и закрываю глаза. Пыль в них сыпется немилосердно. Как ты там, тростинка моя? Кажется, я сплю. Слышу тихие голоса. Слова перекатываются в моей черепушке, толкутся от уха к уху, сшибаются между собой.
— Подбери винтовку.
— У нее магазин перекосило.
— Все равно возьми, на запчасти сгодится.
— Чертов жмот. Вечно я с тобой, как старьевщик.
— Не ворчи. Подсумок проверь.
— Пусто.
— Сними его, он целый.
— Белый, внимательнее. По сторонам смотри.
— Да чисто тут. Авиация поработала. Уходить бы надо.
— Успеешь…
Голоса странно двоятся и троятся, и мне кажется, будто я слышу их наяву. Постепенно голоса становятся такими четкими, словно я слушаю радио. Грохот боя впереди усыпляет мою бдительность. Резкий стук камушков по шлему слышу, когда надо мной уже нависает неясная фигура. Ствол смотрит мне в лицо. Я хлопаю глазами, глядя в черный зрачок. «Вот и все», — мелькает в голове, и апатия сменяется желанием во что бы то ни стало продать свою жизнь подороже. Я резко перекатываюсь вбок и пытаюсь подсечь ноги незнакомца. Удар сзади по голове вбивает меня носом в пыль. Гул внутри шлема, гул внутри головы — как эхо в горах. Без действующих демпферов мой котелок не полезнее, чем допотопный стальной шлем, что носили когда-то прадеды. Меня бьют еще раз. Для верности. Прикладом, очевидно. Скручивают руки за спиной.
— Смотри-ка, целый сержант! — радуется голос. Опять двоится в голове. Кажется, я услышал голос за долю секунды до того, как звук коснулся ушей. А может, контуженая башка фокусы творит.
— Нормально. Две штуки на дороге не валяются, — отвечают ему, — броню его отключи.
— Сдохла скорлупка, — после короткого осмотра констатирует мой пленитель.
— Ну что, взяли? — меня подхватывают под локти и сноровисто волокут по камням. Ствол третьего конвоира то и дело тычет меня в спину, подталкивает, напоминая — глупостей не надо, морпех.
— Грохнуть тебя, дружок, все меньше таскаться, — снова слышу я. И другой голос:
— Ноги делать надо. Совсем Дикий съехал, под носом у имперцев шляться.
Удивляюсь, кругом ад кромешный, как я слова-то различаю? Меня тащат вниз по разбитой лестнице. Темнеет окончательно — мы в каком-то подвале. Конвоир зажигает фонарик. Рассеянный луч выхватывает грубые каменные стены. К нам присоединяются еще двое. Я ощущаю, как отпускает их напряжение и как испытывают они мгновенное облегчение от того, что больше не нужно торчать в охранении у входа в туннель, каждую секунду ожидая «котенка» или снайперской пули.
— Подарок партийным товарищам, — с иронией комментирует мое появление тот, кого называют Диким.
Мои попытки идти самостоятельно заканчиваются одинаково — я получаю прикладом между лопаток. Так и волокусь между двух жилистых лбов — ноги по камням. Когда глазам становится больно от напряженного разглядывания неровных стен, я испытываю легкий приступ дурноты. Пространство вокруг идет волнами и исчезает в мельтешении разноцветных искр.