Часовой звенит связкой с примитивными ключами, отпирает замок. Решетка распахивается с противным скрипом.
— Ваш номер, сеньор, — говорит мне боксер и толкает в спину.
— А это? — спрашиваю я, показывая скрученные руки.
— Обойдешься, собака, filho do jackal.
— Чего? Говори по-человечески, — передразниваю я его.
— Сын шакала, — боксер хлопает решеткой так, что я едва успеваю отскочить. Пыль сыплется сверху.
— Твоему начальнику это не понравится, вот увидишь, — зачем-то вру я, сузив глаза со значительным выражением. Хотя вряд ли это движение заметно — синяки и отеки вокруг глаз такие, что я могу даже подмигивать — никто и не заподозрит.
— Когда тебя будут пытать, собака имперская, я тоже приду, — говорит боксер.
Чувствую, как он накручивает свою злость. Как будто не уверен в чем-то. Ах, вон оно что! Он недавно из тюрьмы, где сидел за драку, изъявил желание вступить в ряды революционной армии и потому был отпущен. Тут он пока никто и звать его никак. Вот и режется почище молодого лейтенанта.
— Я не тот, за кого себя выдаю, — говорю громко. — Развяжи руки, и я на тебя не пожалуюсь.
Сомнения громилы растут. Уж больно нагло ведет себя этот имперец. Вроде бы к смерти должен готовиться, а не похоже. Как тот шибзик, которого боксер отметелил на прошлой неделе в пивной. Тот тоже пытался что-то сказать, когда боксер выколачивал из него дух. Что-то вроде «seguranca revolucionaria» — Революционная Безопасность. Когда прибыла революционная полиция, выяснилось, что шибзик, которому боксер разбил физиономию за то, что тот облил его пивом, стукач местной СБ. Пришлось отдать ему все деньги, экспроприированные во время обысков у арестованных, и пообещать, что будет еженедельно докладывать о разговорах сослуживцев.
— Сегуранца революсионариа, — с загадочным видом произношу подслушанную фразу.
— Ладно, встань спиной к решетке, — говорит громила неохотно. В его мозгах шевелится паническое: «Да что ж за гадство такое! Кому ни дашь по харе — кругом эта гребаная Безопасность!»
Разминаю затекшие руки. Кивком подзываю боксера.
— Не болтай, смотри. После договорим, — говорю веско.
— Ясно, чего там, — совсем скисает громила.
Он напуган тем, что ему больше нечего мне дать. В загашнике остались пара золотых зубов, что он выдрал у врагов революции перед расстрелом. Вряд ли такая шишка, как я, этим удовлетворится.
— Эй, Марселинью! — окликаю его через прутья решетки.
Он подскакивает, словно от пинка. Оглядывается пугливо. «Точно шкура, — думает он, — даже имя мое знает».
— Не болтай, — еще раз напутствую я, — и кончай зубы у мертвецов дергать.
Громила уходит, опустив плечи, как на эшафот.
— Чего там? — спрашивает его напарник, впервые открывший рот.
— А… — боксер досадливо машет рукой.
Двери за ними захлопываются.
Часовой, который по-имперски знает только свое имя — Родригу Рибейра да Сильва Тейшейра Мораис Фильо, видя уважительное отношение конвоира ко мне и не понявший из нашего разговора ни слова, осторожно садится на расшатанный табурет у входа. Ставит дробовик между колен, погружается в свои невеселые мысли. Я аж вспотел, произнося про себя его имечко. Мои новые способности давно бы свели меня в гроб — мозги просто переклинило от нереальности происходящего, но сейчас я воспринимаю свой неожиданный дар как спасительную соломинку. Уж больно мне не хочется висеть на страх другим на стене, держа в одной руке свои яйца, в другой — голову. Наверное, поэтому я не удивляюсь тому, насколько легко теперь влезаю в чужие котелки. Сажусь на ворох влажной соломы в углу. Вытягиваю ноги, невесело оглядываюсь. В противоположном углу — заплесневелые кучи дерьма. Типа, гальюн. Справа — стена из монолитного бетона. Под потолком тянутся какие-то трубы. Перегородка между камерами — грубая кирпичная кладка. Слева — частокол прутьев из толстой ржавой арматуры. С одной из труб изредка капает, стена и пол под ней отсырели. Это тебе и вода, и душ. Что ж, дешево и функционально.
В ожидании своей участи щупаю головы окружающих. Оттачиваю мастерство. Вот один из соседей, судя по всему. Я еще не умею определять, кого слушаю, если не вижу «собеседника». Маркус. Лавочник. Его взяли за то, что он неудачно пошутил с покупателем. Сказал, что ему все едино — что революционеры, что империалисты, лишь бы платили исправно. Когда щуплый следователь с рыбьими глазами бьет молотком по стальному шипу, что торчит из моего окровавленного пальца, к горлу подкатывает тошнота. Я никак не могу вырваться из красной пелены, что стоит перед глазами, когда голодные красные муравьи в прозрачном пакете вгрызаются в опущенный туда отросток. «Кто научил тебя так говорить?» — визг следователя смешивается с тоскливым воем Маркуса за стеной. Я выныриваю на свет, жадно глотая вонючий воздух. Вот же черт, так и с катушек слететь недолго. Отдыхаю немного, прислонившись спиной к влажной стене. Набираюсь решимости. Если я хочу отсюда выбраться, придется постараться. Надо узнать об этой долбаной Революционной Безопасности как можно больше.