— Красный-восемь, здесь Камень-третий. Сектор зачищен, — доносится глухо из-под лицевой пластины.
И рябь наваливается на меня, размывая картинку.
Первое, что я вижу, открыв глаза, это хмурое вечернее небо. Небо качается, я слышу хруст щебня. Пытаюсь повернуть голову. Получилось. Шевелю руками — слушаются, но как-то вяло, будто чужие. Щупаю пальцами под собой. Брезент. Носилки. Меня куда-то несут.
Не может быть. Я же сгорел, умер, превратился в жареное мясо.
— Где я?
— Все нормально, сэр, мы вас вытащим, — отвечает молодой голос. — Мы с эвака. «Белые грачи». Инъекция сейчас подействует, потерпите.
— Белых грачей не бывает. Где я?
— В Олинде, где ж еще, садж! — второй голос, со стороны головы. Выворачиваю шею, как могу, вглядываюсь до боли. Вижу только припорошенную пылью броню на спине. Спина качается.
— Как в Олинде? Я же в Косте был…
— Не, брат. В Косте ты быть никак не мог. Косту полмесяца назад взяли. Ты в Олинде, не сомневайся. Не дрейфь, выкарабкаешься, братан. И не таких откачивали.
— Какое сегодня число?
— Десятое декабря. Вам вредно говорить, сержант, — пыхтит молодой голос со стороны ног.
— Десятое… — мир качается вместе с носилками. — Шутник…
Снова говорящая спина:
— Садж, помолчи. Нельзя тебе трепаться. Стас, кончай треп, видишь, бредит он.
Олинда. Десятое. Вот это глюки. Все как настоящее. Точно, чип с катушек слетел. Брежу. Почему брежу? Какой, нахрен, чип? Я же сгорел. Поджарился, как в печке.
Свист лопастей. Далекие выстрелы. Одиночные. Темнеет. Край неба розовеет сквозь хмарь.
— Задвигай! — меня обхлестывают ремнем, чтобы не болтался дерьмом в проруби, вталкивают носилки в полозья и вкатывают в темное нутро вертушки.
— Готово! Ходу! — пандус за мной с гудением поднимается. Мягкий гул давит на уши. Взлетели. Качает. Зажигается свет. Справа, куда так и смотрю на вывернутой шее, вижу знакомую улыбку. Сытый из первого отделения. Глаза его пусты — накачан дурью до бровей. Голова его торчит из застывшей бурыми комками реанимационной пены. Однако меня узнает.
— Привет, Француз! — бормочет он.
Отворачиваюсь. Не хватало еще с призраками болтать. Слева тело, накрытое зеленым пончо. Край пончо от тряски сползает, открывая белое лицо. Что-то знакомое. Кровь запеклась на подбородке. Это же… Калина! Мать моя женщина, да что это такое! Дергаюсь, пытаясь отползти от жуткого соседства.
— Э, нет, садж, — веселый голос, — потерпи, брат. Скоро приедем. Девки, солнышко, все дела… Все, как раньше. Что-то дурь тебя не берет. Стас, вкати ему боевого.
Холодное прикосновение к шее. Коротко пшикает инъектор. Пончо с жестким шуршанием закрывает лицо мертвеца.
— Слышь… служба… лейтенанта там рядом не было?
— Был, был, — успокаивает голос. — Аккурат рядышком с тобой и лежал. Извини, его следующим рейсом заберем. Спешка ему уже ни к чему.
Я снова поворачиваю голову. Сытый все еще улыбается устало, но глаза его уже закрыты. Его улыбка похожа на оскал покойника. В башке погребальный звон. Десятое декабря. Олинда. Коста де Сауиппе. Новый год, майор О'Хара и жидкий огонь в награду.
Вдруг понимаю, что в голове моей только я. Никаких чужих мыслей. Напрягаюсь, нащупывая сознание медика. Пусто, я опять нормальный. Да где же я, черт возьми! И кто я?
Олинда. Десятое декабря. Я начинаю смеяться. Сначала тихонько, чтобы не разбудить Сытого. Потом громче. Я никак не могу остановиться. Слезы брызжут из глаз. От смеха. Конечно от смеха. Я давлюсь хохотом, хлюпая носом.
— Ну-ну, садж, все нормально, — совершенно как ребенка, утешает меня медик. — Надо же, как коктейль-то тебя торкнул.
Со стоном начинает метаться раненый. Медик отпускает мою руку и спешит к нему.
Успокаиваясь, я тихо всхлипываю, погружаясь теплые волны. Мягко качается палуба. Я закрываю глаза.
Десятое. Олинда. Бауэр. Все нормально. Я просто спятил нахрен. У меня только что украли несколько месяцев жизни, в которой я спас целый город.
Часть четвертая
РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ
Передовой район сосредоточения номер восемь. Авиабаза Коста де Сауипе. Километры площадок складирования, заставленных ящиками, контейнерами и техникой. Бесконечные бетонные взлетно-посадочные полосы и рулежные дорожки перемежаются коробками складских ангаров. В сопровождении конвоя иду по широкой аллее, которую уже успели обсадить развесистыми кустами, новенькие казарменные бараки — как увеличенные во сто крат пищевые брикеты, пехотный сержант без брони, в одном тропическом комбезе бегом гонит мимо меня толпу салаг с распаренными красными лицами.