— Живой, морпех? — спрашивает кто-то.
Поворачиваю голову. Надо мной возвышается взводный. Весь в копоти, в земле и крови. Спрыгивает в траншею рядом.
— На себя посмотри, — говорит Краев, поймав мой взгляд. — Ща капеллан придет, будет душу лечить. Чего расслабился-то? До обеда далеко. У нас на сегодня еще пара вылазок.
Кажется, я уже жалею, что меня не приговорили к расстрелу. Там умираешь один раз, а тут — по три раза на дню.
Когда капеллан затягивает молитву, я упрямо стискиваю зубы. Бойцы вокруг хором повторяют за священником:
— Упокой, Господь, души усопших рабов Твоих и прости им все грехи их, сделанные по собственной воле и помимо их воли, и дай им Царствие Небесное…
Меня хватает на пару минут, не больше. Ослепительная боль скрючивает меня на дне траншеи и выворачивает наизнанку. Приходя в себя, я жадно глотаю воздух и под буханье адского молота в ушах повторяю вместе со всеми:
— Спаси, Господь, людей Твоих и благослови принадлежащих Тебе, помогая им побеждать врагов и сохраняя силой Креста Твоего святую Церковь Твою…
— Доброе утро Тринидад! — доносится из распахнутого люка стоящего неподалеку бронетранспортера. — В эфире военное радио «Восход». У микрофона ведущий Кен Ямомото. Главная новость часа: сразу две партизанских группировки, действующие на западной окраине Нью-Ресифи, в результате переговоров с представителями имперских властей согласились сложить оружие в обмен на гарантии сохранения жизни. Командиры отрядов получили распоряжение прекратить огонь сегодня после полудня. Партизанские лидеры изъявили добровольное желание обратиться к руководителям других незаконных формирований, действующих в этом районе. Они призвали их зарыть томагавки в землю и сойти с тропы войны. Кроме того, в своем обращении руководители оппозиции призвали всех добровольцев принять активное участие в развитии политических и демократических программ, применяя при этом исключительно мирные методы. Это действительно замечательная новость, и мне остается только сожалеть о том, что она запоздала по крайней мере на полгода. С другой стороны, ха-ха-ха, как иначе смогли бы проявить свою доблесть солдаты Империи? Наша несравненная Шейла Ли сейчас находится в районе боевых действий, в самой гуще событий. Она передает всем свою любовь и восхищение мужеством наших солдат, этих несгибаемых борцов за торжество закона и справедливости. По ее просьбе для отличившихся в Ресифи бойцов Второго полка Тринадцатой дивизии морской пехоты передаем отрывок из концерта оркестра «Звездные пастухи»…
— Сдадутся они, как же, — бурчит себе под нос Краев. — Их прижали со всех сторон. Им деваться некуда. Там даже дети стреляют. Все равно мы всех подряд мочим. Куда ни кинь — всюду клин.
— Мне больше понравилось это — «политических и демократических программ», — передразниваю я голос ведущего. — Они там сплошь мясо тупое, они слов-то таких не знают, епть…
Свист приближающейся мины заставляет нас заткнуться и плотно прижаться к палубе.
Прошел целый месяц. Мы давно прошли Ресифи насквозь, рассекли его надвое, и теперь добиваем остатки фанатично сопротивляющихся партизан. Больше всего хлопот нам доставляют наемники — отчаянные, профессиональные, изворотливые как черти, они маневрируют, внезапно контратакуют, кладут нас пачками. Настоящие духи войны. Уважаю таких. Это не голоштанный сброд с дробовиками. Их новая тактика изрядно попортила кровь штабным деятелям — во время нашей атаки они минируют и оставляют свои позиции, оставляя только пулеметчиков, а затем бьют во фланг сменяющей нас и не успевшей закрепиться пехоте. Некоторые улицы мы берем по два-три раза. Вокруг меня почти нет знакомых лиц. Все, кого я успел узнать из своего взвода, кроме, пожалуй, Краева, давно повыбиты в непрекращающейся мясорубке. Пополнение льется непрерывным ручейком — кто заснул на посту, кто украл пайку, кто струсил, да мало ли поводов найдется? — но новых лиц я не запоминаю. Ни к чему. Я уже привык к тому, что люди тут — просто песок в старинных песочных часах. Свыкся с этим, и жду своей очереди. Как-то так получается, что пока мне удается остаться наверху. Несмотря на все пополнения, наш взвод редко бывает укомплектован больше, чем наполовину.
— Слышь, взводный?
— Чего тебе?
— Мне вот все не дает покоя — кто мы такие? — спрашиваю я тихонько.
— Тебе не одинаково? — без паузы отвечает он, будто ждал вопроса. — Ты все равно что покойник уже. Какая разница, чего не успел и чего не понял? От тебя больше ничего не зависит.
— Да как — то, знаешь, не дает покоя. Именно поэтому. Вроде жизнь кончена, а оглянуться не на что.