Где-то далеко хлопают подствольники. Взрывов не слышно — пускают дым для успокоения толпы. Шум людского прибоя за поворотом то стихает, то нарастает снова, но нам он — до лампочки, дойдет очередь и дотуда, да и улица перед нами так забита машинами, что добраться до оцепления можно только прыгая по крышам. Полоса машин перед нами — естественная полоса препятствий. Так мы думали. И прикалывались, глядя, как гвардейцы зачем-то раскатывают впереди спирали колючки и пристреливают к палубе массивные наклонные опоры.
Относительно мирно мы стоим до самого вечера. Все идет в штатном порядке, нас даже отпускают по одному из отделения перекусить сухпаем в сторонке, даже временные нужники установили. Стрекозы все летают меж башен и все говорят, говорят, хотя за целый день их речи не выучили наизусть только глухонемые. Мы уже немного расслабились, уверовали в то, что вот так, как сейчас, час за часом, мы будем сжимать кольцо оцепления, а нацики так и будут постепенно выцеживать из башен всякий мусор, и так мы и вычистим по-тихому этот гнойник. Но около девятнадцати часов разогретая до кипятка толпа перехлестывает через перекресток между Семидесятой и Трест-авеню и катится в нашу сторону, собирая в кучу и переворачивая легковушки на своем пути.
— Мы хотим, чтобы к нам относились как к людям! — орет в мегафон мужичонка, забравшийся на крышу автомобиля.
— Га-а-а! — отвечает толпа. Машины, казавшиеся нам непреодолимым препятствием, ползут под натиском людской волны, как детские погремушки.
— Мы хотим жить по-человечески! — надрывается мужичонка. Просто не верится, как его плюгавенькая фигурка с копной кудрявых волос может извергать из себя такой мощный звук.
— Га-а-а!
— Мы против насилия в любой его форме! Наша демонстрация — мирный призыв к тем, кто хочет уничтожить нас, как народ! Мы хотим быть услышанными!
— Га-а-а! — толпа крушит легковушки, демонстрируя гуманистические устремления и единство с оратором.
— Наш народ, народ Шеридана — неделим. Мы хотим справедливости!
— Га-а-а!
Национальные гвардейцы стекаются в сплошной барьер. Национальные гвардейцы опускают щиты. Национальные гвардейцы выставляю перед собой стволы. Среди них тоже много резервистов, это чувствуется, подготовка, что ли у них хромает, и на первый взгляд этого не заметить, но опытный служака различит некоторую нервозность в рядах. Напряжение растет так ощутимо, что кажется — еще миг, и воздух треснет, словно сухой холст. На лицо Крамера страшно смотреть — его всего перекосило от ненависти, просто какая-то оскаленная маска со стеклянными глазами вместо лица. Не дожидаясь, пока вмешается автодоктор, даю команду его такблоку на легкую инъекцию дури. Не хватало еще, чтобы он тут пальбу без команды устроил.
— Сомкнуть ряды! Штыки — примкнуть! Броню — в боевой режим!
Слитное позвякивание цепляемых на стволы штык-ножей. В век, когда орбитальные бомберы могут раскатать в пыль половину планеты за половину часа, наши старые добрые колюще-режущие анахронизмы все еще в ходу. Лицевая пластина опускается, отсекая звуки. Только пощелкивание радара да такблок изредка пикает, привлекая внимание к изменению оперативной обстановки. Он так изрисован разноцветием меток, что впору писать с него абстрактные картины.
— Мы хотим быть свободными! Мы требуем соблюдения наших гражданских прав! Мы хотим свободы!
Как же, гражданских прав… Права не работать и сидеть на социальном пособии за счет наших налогов. Права загаживать все вокруг и жить, как все, не прилагая к этому никаких усилий… Свободы… Свободы делать, что вздумается, не делая взамен то, что положено. Так и сидели бы в своем боготраханном Тринидаде и жрали бы свою свободу горстями, чего к нам-то явились?
— Нам запрещают говорить на нашем языке. Это наш язык — язык нашего народа! Мы не желаем говорить на чужом языке! Народ нельзя заставить замолчать!