Этот патруль мы прошли без потерь и происшествий. Несколько обнаруженных и деактивированных мин да сожженный схрон с продовольствием — не в счет. Мы выполнили нашу задачу — мы живы, а значит — мы победили. База «Зеленые холмы» приветливо шуршит мусором оберток от сухих пайков. Скользкими зелеными привидениями мы зигзагами тянемся между колючих спиралей, по отключенным минным полям, навстречу уютным нужникам, горячей еде и долгожданному комфорту своих «коробочек». База «Холмы» для нас, три дня утопавших в зеленом говне, — райский город для избранных. Мы помним о том, что мы из железа, мы идем, расправив плечи, мы — «Лоси», какая-то часть бравады еще жива в нас и мы гордо шлепаем под взглядами часовых и сержантов других рот, мы поднимаем грязные лицевые пластины и изображаем улыбки сквозь зубы, мы натужно шутим и небрежно закидываем стволы на плечи.
А ночью, ровно в час, я иду в гальюн соседней линии, вхожу под брезентовый навес, подсвечивая себе красным фонариком с узконаправленным лучом. Я иду, не вызывая подозрений, и комизм моего похода заключается в том, что я ожидаю встретить в темноте под брезентовым навесом ее — Шармилу, если, конечно, она в этот момент не в карауле или не в патруле — ее таки сунули в роту «Кило» вместо раненого взводного. И нетерпеливой походкой, — влюбленная школьница, — она входит в гальюн с другой стороны, мы поднимаем забрала и стоим, держась за руки, и молчим. Наше молчание красноречивее любых признаний. Мы чувствуем друг друга так, что слова не нужны.
— Как ты, милый?
— Нормально. Ходили в патруль. А ты?
— Все в порядке. Эту неделю мы на периметре.
— Слава богу. Когда ты за периметром, у меня душа не на месте.
— Не волнуйся, милый, я свое дело знаю.
— Партизаны тоже.
— Ты не болен? Ты похудел…
— Нет, просто не выспался. Как твоя попка — не огрубела?
— Пошляк, — меня обдает волной тепла, — не дождешься…
— У вас много потерь?
— В моем взводе двое за неделю выбыло.
— Береги себя. Будь осторожна, как над пропастью, слышишь?
— Конечно, милый. Не волнуйся так. Я пока еще офицер.
— В драку не лезь, — настаиваю я.
— Хорошо, милый.
— Мне пора, солнышко.
— Иди… — и мы все равно стоим, глядя в глаза друг другу.
— Ты первая…
— Нет, ты…
Шаги. Ближе. Нашу явку вот-вот раскроют. Она быстро прижимается ко мне, так тесно, насколько позволяет броня. Легко касается носом моего носа.
— Я люблю тебя, — скорее угадывается по шевелению ее губ, чем слышится.
Она отстраняется и выходит в звездный прямоугольник. «Черт тебя подери с твоей верностью Корпусу, лейтенант», — думаю я, возвращаясь к себе.
А утром над нами разворачивается грандиозный спектакль. Десятки «мулов» — коптеров мобильной пехоты, кружат над нами, вздымая вихри песка и пыли. Чуть выше над ними «косилки» — бронированные угловатые монстры огневой поддержки, крутят обратную карусель.
Смена. Мы радуемся, как дети. Словно после опостылевшей гарнизонной жизни за колючей проволокой и мешками с песком нас ждут райские кущи. Но нам по барабану. Мы на все готовы, лишь бы сменить обстановку, лишь бы вырваться из моря зеленого первозданного дерьма. Мы лихорадочно чистим перышки и драим оружие. Через десять минут мы предстанем перед союзниками во всей красе — усталые, измученные поносом и недосыпанием, но грозные, в сияющей броне и с горящими глазами.