— Санитара сюда, Француза зацепило! — кричит Калина, и Мышь спешит ко мне, расстегивая на ходу свою заляпанную грязью сумку.
Мне стыдно до чертиков, я должен сейчас командовать, но в голове тараканы, мысли расползаются, тупая игла сидит в груди, и я проявляю слабость — перехожу на батальонный канал и бормочу непослушными губами:
— Француз, Лось-три — Мурене-четыре, срочно, вне очереди…
Я отталкиваю Мыша, который пытается стащить с меня шлем и расстегнуть покореженную броню, я повторяю вызов, грязь передо мной ходит волнами, и взвод Шармилы долго не отзываются, у меня внутри уже не игла — лом раскаленный, как вдруг — скомканная скороговорка в ответ:
— Мурена — Французу. Не забивай канал. Живая она, живая, не трясись. Отбой…
Мышь, наконец, стаскивает с меня шлем. Протирает чем-то остро пахнущим мои губы, лоб, тампон становится красным.
— Рот прополощи, садж, — просит он, и я отхлебываю какой-то кислой дряни, послушно катаю ее языком и выплевываю черные сгустки.
Мышь расстегивает броню. Тычет в грудь шипящим холодным пневмошприцем. Прикладывает к шее жало диагноста.
— Это противошоковое. И кровь от дури почистить, — поясняет он.
— Ты вот что, Мышь, ты меня не вздумай на эвак пристроить, — язык начинает неметь, плохо слушается.
— Как скажешь, садж. Вообще-то ничего серьезного, — он смотрит на экранчик диагноста, — Небольшая интоксикация, ушиб плечевого сустава, легкая контузия. Легкие немного поприжало, я укрепляющего дам, но пару дней в коробочке полежать придется.
Я киваю. Меньше всего сейчас я хочу, чтобы меня сгрузили в каком-нибудь флотском госпитале. Найти потом Шармилу — гиблое дело. Нет уж. Дождусь, пока ее зацепит. И удивляюсь пришедшей в голову мысли — я только что пожелал своей женщине получить ранение, чтобы выбраться живой из этой мясорубки.
— Трака позови, — говорю Мышу.
— Я тут, садж. Крепко зацепило?
— Мелочи, — морщусь я, говорить еще больно. — Ты вот что, Трак, ты людей по быстрому отряди, все приберите тут — батареи, стволы, жратву, патроны, раненым ничего не оставляйте, им все равно ни к чему, трупы проверьте. Гранаты собери. Снабжение отстает, местные вряд ли поделятся — сам видишь, каково тут. Ствол мой найди — там, в окопе.
— Сделаю, садж, — кивает Трак, кричит на бегу: — Третье отделение, ко мне!
В эту ночь взвод наш убавился еще на четверых. Кажется, Трака скоро переведут во второе отделение — там некому командовать.
На следующий день покидаем «Маракажу» и катим дальше. Догоняем свой полк. Выговариваю на ходу башенному за некомплект боеприпасов:
— Топтун, твою мать, ты чем отбиваться собрался, слюнями?
— Садж, больше не было, клянусь! По пять снарядов дали, и то фугаски, да картридж один к пукалке. Местные на мели, сами без снарядов, им вертушки по чуть-чуть скидывают.
— Ты, зараза, к огневикам бы сходил. Стимы разменял бы. Мне что, учить тебя?
— Садж, да у нас больше половины боекомплекта еще, стрелять — не перестрелять, — не сдается башенный.
— Да не «еще», а «уже», лопух долбаный! — распаляюсь я. — Этого нам на десять минут нормальной драки! Ты что, сгубить нас хочешь? Задница не мила? Давно пешком не ходил?
«Пешком ходить» — самое страшное наказание для прикомандированных экипажей. Тут они вроде как сами по себе, они выше «сусликов», то есть нас, они специалисты, а специалисты в Корпусе — в цене. Но когда коробочку подбивают, специалисты становятся в строй, лишаются сомнительного комфорта своих жестких кресел, спускаются на землю, превращаются в обычных стрелков, в пехоту, и когда еще доведется машину получить, а смертность среди «сусликов» — мама не горюй, можно и не дождаться.
Настроение преотвратное. На мне места живого нет, грудь — сплошной синяк, левое плечо ноет нещадно, больно глубоко дышать. Броня на мне — словно диковинная хламида в заплатках, у моей полетели демпферы на груди и от попадания картечи в упор внешнее покрытие отслоилось. Левый наплечник — тоже чужой. Ротный старшина от сердца оторвал мне ремкомплект, да наплечник, остальное пришлось снимать с убитых. От этого я себя ощущаю Франкенштейном. Все ниши внутри нашего «Томми» забиты барахлом и боеприпасами, даже в отсеках для аварийных средств напихано несколько запасных стволов — мужики постарались на славу. Чего только мы не насобирали — элементы брони, батареи, вещмешки, фляги, пайки, аптечки, лопатки, ботинки… Пришлось даже небольшой бой с местными выдержать — ребята раздели того самого часового, который был со мной в окопе. Местные посчитали, что его барахло по праву принадлежит им. В качестве компенсации отдал им несколько заряженных стимов. Подсумки мои полны, куча дополнительных магазинов распихана по карманам и по вещмешкам, гранаты не вмещаются в подсумки, часть из них пришлось привесить на внешних креплениях разгрузки. Мы все так выглядим, мы все — словно дикари, дорвавшиеся до военных побрякушек, увешаны ножами, пистолетами, гранатами, дополнительными подсумками. Некоторые прихватили трофейные стволы, вот они — торчат в потолочных креплениях, черные, примитивные, убойные. Но не смеется никто. Не до смеха. В ночном бою я высадил четыре магазина, а получил на пункте боепитания — два. Нехитрая арифметика. Через пару таких стычек от тактики огневого подавления нам придется перейти к тактике угрожающего поведения — стрелять нечем будет. Партизаны отрезают нас от баз снабжения, не считаясь с потерями, жгут конвои, редкие порции припасов, что доставляют нам эваки, чтобы не лететь порожняком — не в счет, капля в море. Сюда они тащат патроны и сухпай, обратно — под завязку загружаются ранеными. Мест в коптерах наперечет, убитых уже не вывозят, хоронят их рядом с базами, предварительно сковырнув ножом чип из шеи. Военная тайна, мать ее… Кое-что из барахла не вошло, как ни старались утрамбовать, и взводный приказал поделиться с другими отделениями. Пришлось, скрепя зубы, отдать пару винтовок, пол ящика гранат и почти целый комплект брони.