Как совершенно справедливо замечает известный авторитет в области этнографии и истории религии Дж. Дж. Фрэзер, автор «Золотой ветви» и «Фольклора в Ветхом Завете», второй декалог отличается тем, что «моральные нормы в нем совершенно отсутствуют». Все без исключения заповеди относятся всецело к вопросам ритуала. Все они имеют строго определенный характер, определяя самым скрупулезным образом мелочные подробности отношений человека к Богу. Об отношениях человека к человеку не говорится ни слова. Бог выступает в этих заповедях перед людьми, как феодал перед своими вассалами. Он требует от них строгого выполнения всех повинностей, а их внутренние взаимоотношения, поскольку они не касаются этих феодальных обязанностей, его нисколько не интересуют. Как все это не похоже на замечательные шесть заповедей другой версии: «Почитай отца твоего и мать твою… Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего твоего, пи раба его, ни рабыни его, ни вола его, пи осла его, ничего, что у ближнего твоего».
Если мы спросим себя, которая из этих двух расходящихся версий древнее, то ответ может быть только один. Странно было бы предположить, в противоположность всем историческим аналогиям, что правила морали, входившие первоначально составной частью в древний кодекс, впоследствии были выброшены и заменены правилами религиозного ритуала. Представляется ли, например, вероятным, что заповедь «не укради» была позднее изъята из кодекса и вместо нес включено предписание: «Жертва праздника Пасхи не должна переночевать до утра»? Можно ли вообразить, что заповедь «пе убий» была вытеснена другой — «пе вари козленка в молоке матери его»? Такое предположение не вяжется со всем смыслом истории человечества. Естественно думать, что моральная версия декалога, как ее можно назвать по преобладающему элементу, принадлежит к более позднему времени, чем ритуальная версия. Ведь именно моральная тенденция и придавала силу учению сперва еврейских пророков, а потом и самого Христа.
Мы будем, вероятно, недалеки от истины, если предположим, что замена ритуального декалога моральным совершалась под влиянием пророков.
А если допустить, что первична все-таки моральная версия, и в силу вполне понятных причин она позднее уступила место ритуальной? Произошла самая обычная подмена понятия. Потом… Согласитесь, что об этой стороне религиозной истории Израиля и о роли пророков лучше расскажет отец Александр Мень в книге «Сын Человеческий»:
«Не следует, впрочем, думать, что духовная жизнь Израиля оставалась в ту пору незамутненной. В каждой главе библейской истории есть драматические страницы, повествующие о борьбе и соблазнах, падениях и отступничестве. Малодушие и страсти, тяга к чужим культам и расчеты политиков не раз колебали веру…
Духовный кризис сопровождался кризисом социальным. Самодержавие монархов, которые все больше расширяли свои привилегии, рост имущественного неравенства, бесправие и разорение крестьян, огромные налоги, проникновение в страну финикийской роскоши — все это не могло не тревожить людей, которые верили в миссию Израиля и ужасались его упадку Их взоры были обращены к идеалам Синая, к чистой вере патриархальной старины.
Из среды этих оппозиционеров и вышли пророки, Божии посланцы, звавшие парод очнуться от спячки. Обычно они проповедовали в Храме. Нс намереваясь создавать новую религию, пророки хотели возродить и очистить ту, что была унаследована от времен Моисея. Пророки отказывались во имя ложно понятого патриотизма льстить толпе и без колебаний начали переоценку всего строя национальной жизни.
Деятельность пророков совпала с той эпохой, когда большинство цивилизованных стран вступило в полосу религиозных революций. Это был исторический перелом, сравнить который можно было лишь с появлением христианства. Старое мировоззрение, ставившее в центр ритуал, заклинание, начало колебаться. Повсюду, от Китая до Италии, появились мировые учителя, пытавшиеся найти новые ответы на жгучие вопросы жизни и веры. Авторы Упанишад, Будда, Махавира, Лао-цзы, Конфуций, Заратустра и греческие философы — вот те, кто духовно сформировал мир, в который пришел Иисус Назарянин. Они были Его предтечами, но в строгом смысле слова назвать так можно только израильских пророков.
Многое роднит их с великими мудрецами Востока и Запада. Подобно отшельникам Индии, они знали, что Бог как абсолютный источник Бытия превосходит все земное; подобно персидскому реформатору Заратустре, верили в Него как в совершенный Свет и Добро; подобно Гераклиту, они созерцали в Нем динамическую, «огненную» силу; подобно Анаксагору и Платону, говорили о Нем как о вселенском Разуме или Премудрости. Но при этом пророки были далеко от того, чтобы вместе с Буддой считать эту жизнь злом, тягостным маревом, в отличие от эллинских метафизиков, не учили, что Творец и мир есть нераздельное целое.
Они знали, что Бог, как бы ни был велик Оп, связан узами любви во Своим творением, что человек — Его избранник, которому Оп Себя открывает.
Самое непостижимое в пророках — тайна их вдохновения. Они не строили гипотез, не создавали умозрительных систем; Бог непосредственно через них возвещал Свою волю. Речь пророков обычно начиналась словами: «Так говорит Ягве». Дух Господень овладевал ими с покоряющей силой, и люди внимали их голосу, как голосу Неба. Это чудо потрясло самих пророков. Иногда им было даже трудно охватить умом все открывшееся.
Пророки отчетливо сознавали себя орудием, глашатаями и посланниками Всевышнего. Но в то же время они не были похожи на языческих прорицателей, вроде пифий, которые вещали, находясь в состоянии бессознательного транса. В опыте библейских провидцев просветленный человеческий дух противостоял Сущему, открывающему Себя как Личность. Бог говорил с миром и ждал от него ответа. Таким образом в пророках осуществлялось единение твари с Творцом, осуществлялся тот Завет, который был основой веры Израиля.
Пророки не только переживали встречу с Богом в глубине своего существа, но видели Его руку в жизни народов. Это было откровением, уникальным среди других религий.
«Вечный закон, который греки усматривали в стройном развитии и движении материи, — пишет английский историк Кристофер Доусон, — для иудеев осуществлялся в превратностях человеческой истории. В то время как философы Индии и Греции размышляли об иллюзорности или вечности космических процессов, пророки Израиля утверждали нравственную цель истории и объясняли преходящие события своего времени в их отношении к божественной воле».