"С табу, защищающим жизнь животного-тотема, связывается право тотемизма считаться первой попыткой создания религии. Если ощущению сыновей животное-тотем казалось естественной и ближайшей заменой отца, то в навязанном им обращении с этим животным, проявлялось нечто большее, чем потребность дать выражение своему раскаянию. С суррогатом отца можно было сделать попытку успокоить жгучее чувство вины, осуществить своего рода примирение с отцом. Тотемистическая система была как бы договором с отцом, в котором последний обещал все, чего только детская фантазия могла ждать от отца: защиту, заботу и снисходительность, взамен чего сыновья брали на себя обязанность печься о его жизни, т. e. не повторять над ним деяния, сведшего в могилу настоящего отца. В тотемизме заключалась также и попытка оправдаться: «Если бы отец поступал с нами так, как тотем, то у нас никогда бы не явилось искушение его убить». Таким образом, тотемизм способствовал тому, чтобы представить обстоятельства в ином свете и содействовать забвению события, которому он обязан своим возникновением."
В слишком современном для анимистического и религиозного общества смысле, но легитимно для общества научного, невротики часто оправдываются, что не могут договорится с отцом, ибо он ведет себя как "неразумное животное". Сущность дикаря-отца заключается в том, что его образ действия не только непонятен для других, но и остается загадкой для него самого. Он не печется о выяснении скрытых причин и не терзается муками совести, как может показаться. Если такое положение действительно, то именно эту непредсказуемость и агрессию в характере отца чаще всего указывают как причину боязни.
"Если мы проследим в религии и в нравственном прогрессе, еще не строго разделенных в тотемизме, последствия превратившейся в раскаяние нежности к отцу, то для нас не остается незамеченным, что в сущности победу одержали тенденции, диктовавшие убийство отца. Социальные чувства братства, на которых зиждется великий переворот, приобретают с этого момента глубочайшее влияние на развитие общества. Они находят себе выражение в святости общей крови, в подчеркивании солидарности жизни всех, принадлежащих к тому же клану. Обеспечивая себе таким образом жизнь, братья этим хотят сказать, что никто из них не должен поступать с другими так, как они все вместе поступили с отцом. Они исключают возможность повторения судьбы отца. К религиозно обоснованному запрещению убивать тотем присоединяется еще социально обоснованное запрещение убивать брата. Еще много пройдет времени, пока заповедь освободится от ограничения только кругом соплеменников и будет гласить просто: не убий. Сначала место патриархальной орды занял братский клан, обеспечивший себя кровной связью. Общество покоится теперь на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия – на сознании вины и раскаянии, нравственность – отчасти на потребностях этого общества, отчасти на раскаянии, требуемом сознанием вины."
Я отмечу также поразительное сходство братского совместного убийства единоличного владыки с идеями свободы, равенства и братства, которые восторжествовали в эпоху Нового Времени, когда уже отцовский запрет не имел силы даже в религиозной форме. На этом и многих других примерах можно заключить, что светская мораль в своих психологических основаниях не была более развитой формой общества, ибо принятия отца не произошло до сих пор -- амбивалентное не осмысленное отношение сменилось забвением первооснов. Признав человеческую природу отца вместо необузданного животного, человечество лишь усугубило чувство виновности и раскаяния за убийство. Разве не претерпел статус виновного изменение, если речь идет о забытом преступлении, к совершению которого причастен каждый? Об этом явлении я высказывалась в предыдущих статьях, которые советую прочитать для пущего понимания. Кажется, именно убийство отца как символической фигуры и повлекло за собой вечное праздненство с обилием всех плотских и материальных утех, безо всякого угрызения совести, хотя два главных запрета тотемизма так и остались непоколебимы. Все остальные запреты словно поблекли в сравнении с кровосмесительством и заповедью "не убий", а мир объединился под их эгидой, оставив в стороне поглощающий его моральный релятивизм и разногласия по другим статьям. В пользу моих доводов может говорить паническая боязнь "токсичной маскулинности", как проявления отца-животного, особенно в развитых странах. Вопросы поло-ролевой идентичности и гендерного равенства волнуют общество больше, чем официальная политика и кровавые войны. Единственное, что не разрешено при либерализме -- не оставлять человеку свободно выбирать свою идентичность. Ни о какой жесткой иерархичности семьи или клана не может быть и речи! Всеобщее равенство и его нарушение стало настолько уязвимым местом общества, что любой, кто осмелится усомнится в его правильности, тут же подвергается изгнанию. После крепко укоренившейся глобализации последовало рассмотрение глубоко индивидуальных проблем угнетения даже самых малочисленных социальных групп. Все должны не только приобщиться к ритуальному братскому убийству и поеданию отца (сына, отождествленного с отцом в христианской интерпретации, о чем пойдет речь дальше) в символическом смысле, но и горько оплакивать потерю, осознавая собственную виновность в разрушении былого порядка.