"В христианском мифе первородный грех человека представляет собой несомненно прегрешение против бога-отца. Если Христос освобождает людей от тяжести первородного греха, жертвуя собственной жизнью, то это заставляет нас прийти к заключению, что этим грехом было убийство. Согласно коренящемуся глубоко в человеческом чувстве закону Талиона, убийство можно искупить только ценой другой жизни; самопожертвование указывает на кровавую вину . И если это приношение в жертву собственной жизни ведет к примирению с отцом-богом, то преступление, которое нужно искупить, может быть только убийством отца.
Таким образом, в христианском учении человечество самым откровенным образом признается в преступном деянии доисторического времени, потому что самое полное искупление его оно нашло в жертвенной смерти сына. Примирение с отцом тем более полное, что одновременно с этой жертвой последовал полный отказ от женщины, из-за которой произошло возмущение против отца. Но тут-то психологический рок амбивалентности требует своих прав. Вместе с деянием, дающим отцу самое позднее искупление, сын также достигает цели своих желаний по отношению к отцу. Он сам становится богом, наряду с отцом, собственно, вместо него. Религия сына сменяет религию отца. В знак этого замещения древняя тотемистическая трапеза снова оживает как причастие, в котором братья вкушают плоть и кровь сына, а не отца, освящаются этим причастием и отождествляют себя с ним. Наш взгляд может проследить в потоке времен тождество тотемистической трапезы с жертвоприношением животных, с богочеловеческим жертвоприношением и с христианской евхаристией, и во всех этих торжествах он открывает отголосок того преступления, которое столь угнетало людей и которым они должны были так гордиться. Христианское причастие, однако, является по существу новым устранением отца, повторением деяния, которое нужно искупить. Мы видим, как верна фраза Fгazer'a, что «христианская община впитала в себя таинство более древнего происхождения, чем само христианство"
***
Социум сейчас по структуре похож на натуральную работу сознания с полным повторением структуры Я, Оно и Сверх-Я, состоящего из многих сознаний равноправных братьев, ибо раньше люди договаривались только по самым поверхностным этическим вопросам, которые стали известны как религия, а позже — светская мораль. Со времён сексуальной революции стали приниматься во внимание не только формы допустимого удовольствия, но и практически все "запредельные". Связано это с окончательным отмиранием религиозной парадигмы, которая реализовывала чувство вины в сводах жёстких правил и ограничений; полномочия их простирались далеко за рамки двух главных законов тотемизма. Разрушение даже нуклеарной семьи как ''священного по своей сути'' высвободило понятия отца, матери и ребенка как символы, полностью отрываясь от фигуры реального члена семьи в представлении каждого. Это позволило ускорить преодоление Эдипова комплекса и сделать сознательными даже самые щепетильные моменты. В пример я могу привести союзы двух партнеров, один из которых, вне зависимости от пола, выступает Отцом, а другой – Ребенком. Фетиш такого рода принято называть Daddy kink. Второй пример: любой мужчина может примерить на себя роль Матери (пока только как образа, без функции деторождения) и так же поспешно от нее отречься, если ему надоест.
Мы свыклись с правилом : чем больше искушений человек вытерпел на пути к Высшей цели, тем более ценен его опыт в культуре. Раньше культура нужна была для сублимации, но теперь признается и не обработанный социально материал, поклонников коего немало. *** Забавно, что другое название для контента, прошедшего цензуру — семейный. *** Конечно, сублимация не исчезла полностью, а лишь стала мнимо-транспарентной. Невротики и перверты не остаются наедине в общественном изгнании, но интегрируются как группы по интересам. Самым масштабным проектом объединения сексуально нестандартных персон можно считать ЛГБТ+-сообщество.