Позднее дополнение: Штирнер и синсеритизм
Данный раздел я писала намного позднее остальных, поэтому прошу прощение за стилистические различия и сумбурное изложение. Мне не хотелось переписывать книгу целиком хотя бы в целях демонстрации мысли в ее развитии, да и само дополнение скорее подкрепит аргументацию прежних текстов, нежели внесет раздор.
Если и можно назвать философа не бездельником, а рабочим, то в его обязанности входит придание смысла происходящему путем систематизации в рамках более глобальной теории, чем все предшествующие. В соответствии с этим определением, котрому с легкостью можно отказать в аккуратности, Штирнер образцово отследил движение мысли в ходе истории. Статья посвящена синсеритизму, а не ему, так что я существенно сокращу изложение концепции М. Штирнера. Если я настоятельно попрошу читателей изучить весь обширный список философской литературы, которым пользуюсь, то не могу быть уверена в вашей исполнительности. Именно поэтому мне придется преподать конспект Штирнера без дополнений.
История человеческой мысли
Древние
Стоики хотели воплотить идеал мудреца, человека, преисполненного жизненной мудрости, человека, который умеет жить, то есть создать мудрую жизнь; источник этой мудрости они видят в презрении к миру, в жизни ограниченной, не ищущей расширения, в жизни без дружеского общения с миром,— в обособленной жизни, в жизни как жизни, а не как общении с другими: только сам стоик живет, все остальное длянего мертво.
Эпикурейцы же, напротив, стремятся к жизни,полной движения. Демокрит, например, прославляет « спокойствие духа»,при котором «живется спокойно, без страха и волнения».Он хочет этим сказать, что спокойствием духа можно скорее всего уготовить себе хороший жребий и лучше всего прожить жизнь. Но так как он не может освободиться от мирского и потому именно не может, что все его силы направлены на то, чтобы освободиться от жизни, то есть чтобыоттолкнуть мирское (причем необходимо должны оставаться отталкивающий и отталкиваемое, ибо иначе не было бы отталкивания), то он в лучшем случае достигает высшей степени освобождения и отличается от менее освобожденных только степенью, только количественно. Благополучие (гедонизм) эпикурейцев — та же жизненная мудрость, какую проповедовали стоики, только более обманная. Они учат только другому обращению с миром, умномуобразу действий относительно мира: мир должно обманывать,ибо он — мой враг.
Полный разрыв с миром осуществляют скептики. Все моеотношение к миру «не истинно и не имеет никакой цены». Тимон говорит: «Само по себе ничто нихорошо, ни дурно; это человек думает так или иначе о вещах.Для отношения к миру остаются атараксия (невозмутимость) иафазия (онемение, или, другими словами, обособленность,углубление в себя). В мире «нельзя познать истину»: всепротиворечит одно другому, суждения обо всем безразличны —хорошее и дурное одинаковы, и то, что один считает хорошим, то другому кажется дурным; познания «истины» нет, и остается только непознающий человек, человек, который не находитв мире ничего для познания; этот же человек равнодушен кмиру, в котором нет для него истины».
Так древность решает относительно мира предметного, относительно мирового порядка, мирового целого. К мировому порядку, однако, относятся не только природа,но и все отношения, в которые природа ставит человека,например семейные, общинные, короче говоря, так называемые естественные узы. Миром духа начинается христианство. Человек, который еще стоит вооруженный против мира, принадлежит к древним, он еще язычник (к этойкатегории относится и еврей как нехристианин); только тот человек, которым руководит лишь его «душевное желание »,его участие во всем, его дух, тот — новый, тот — христианин.
Новые
Если выше сказано: «Для древних истиной был мир»,то теперь мы должны сказать: «Для новых истиной был дух», но и здесь, как и там, необходимо добавить: истиной,неистинность которой они стараются познать и наконец познают.
Такое же развитие, какое намечалось в древности, можно проследить и в христианстве: в период, предшествовавший дореформационной эпохе, рассудок был в плену у христианских догматов, а в предреформационный век он поднялся до софистики и стал вести еретическую игру со всеми догматами веры. При этом считалось, особенно в Италии и при римском* Второе послание к Коринфянам, 5, 17. дворе, что если только душа настроена по-христиански, то рассудок пусть поступает, как угодно.И еще задолго до реформации так привыкли к хитроумным «перебранкам», что Папа и большинство других считали и диспуты Лютера сначала простой «монашеской перебранкой».Гуманизм соответствует софистике, и так же, как греческая жизнь достигла наиболее пышного расцвета при софистах (век Перикла), так и наиболее блестящим был именно период гуманизма, или, как его тоже можно назвать, макиавеллизма(книгопечатание, открытие Америки и т. д.). Сердца людей тогда еще далеко не стремились освободиться от христианского содержания. Но реформация, как Сократ, взялась за воспитание сердца,и с тех пор заметно ослабело христианство в сердцах. Тем, что Лютер научил принимать дело христианства ближе к сердцу, этот шаг реформации неминуемо привел к тому, что и сердце облегчилось от тяжкого груза христианства. Сердце становилось со дня на день все менее христианским и теряло занимавшее его содержание, пока наконец ему ничего не осталось,кроме пустой сердечности, самой общей любви, любви к человеку, сознание свободы «самосознания».Этим христианство завершилось, так как сделалось пустым, омертвевшим и бессодержательным. У него уже не осталось никакого содержания, против которого не восстало бы сердце, разве только если бы оно пробралось в него бессознательно, помимо нашего «самосознания». Сердце беспощадно критикует, обрекая на смерть все, что хочет вкрасться в него,и не способно ни на какую дружбу, ни на какую любовь, кроме только бессознательной, захватившей его врасплох. Да что и любить в людях, если все они «эгоисты», если никто из них не истинный человек, то есть не исключительно дух.