Еще и поныне мы пользуемся романским словом «религия», выражающим понятие о связанности. И мы действительно связаны, пока религия занимает место в нашем внутреннем мире. Но разве и дух связан? Наоборот, он свободен, он —единственный властелин, он — не наш дух, он — абсолют.Поэтому правильный, утвердительный перевод слова «религия» был бы — «духовная свобода». У кого свободен дух, тот религиозен, так же как того можно назвать чувственным человеком, у кого свободны чувства.
Нравственность могла только тогда выступить против благочестия как нечто противоположное ему, когда прорывалась наружу с революционным жаром ненависть ко всему,похожему на «повеление» (приказ, заповедь и т. д.), и когда высмеивался и преследовался всякий личный, «абсолютный владыка»; поэтому нравственность могла достичь самостоятельности только через посредство либерализма, первая форма которого, «буржуазия», получила мировое значение и ослабила самобытно религиозные силы.
Принцип нравственности, не сопутствующей благочестивости, а стоящей на собственных ногах, покоится уже не на божеских заповедях, а на законах рассудка, а сами заповеди,поскольку они могут остаться в силе, должны получить подтверждение своей правоты. Человек определяет себя для законов рассудка из самого себя, ибо «человек» рассудителен, и эти законы вытекают неизбежно из «сущности человека».
С точки зрения нравственности рассуждают приблизительно так: человека влечет или его чувственность, и тогда, следуя ей, он становится безнравственным, или же добро, которое,будучи воспринято волей, называется нравственным убеждением (расположение или влечение к добру); в последнем случае его образ действия нравственный. Как можно назвать с этой точки зрения поступок Занды против Коцебу безнравственным? Он был бескорыстен — в том смысле, в каком понимают это слово,— в той же мере, как и кражи святого Криспина в пользу бедных. «Он не должен был убивать, ибо написано: «Неубий!» Следовательно, служить добру, народному благу, как по крайней мере намеревался Занд, или благу бедняков, как Криспин,— нравственно; но убийство и воровство безнравственны. Цель — нравственная, а средство — безнравственны.Почему? «Потому что убийство, убийство исподтишка —нечтоабсолютно злое». Когда гверильясы заманивали врагов в ущелья и, спрятавшись, стреляли по ним из-за кустов, разве это не было убийством? Следуя принципу нравственности, приказывающему служить добру, вы должны только спросить: можетли убийство быть когда-либо осуществлением добра и следует ли оправдывать то убийство, которое осуществляет добро. Выне можете осудить деяние Занда: оно было нравственным, ибо служило добру и было бескорыстно, оно являлось актом возмездия, которое свершила единичная личность с опасностью для собственной жизни, оно было — казнью. И что можно возразить против всего этого, если исходить из ваших принципов нравственности? «Но это была противозаконная казнь».Значит, безнравственным в ней была ее беззаконность, непослушание закону? Так, значит, вы признаете, что добро — не что иное, как закон, а нравственность — не что иное, как лояльность? Ваша нравственность должна была опуститься до такой крайней «лояльности», до такого ханжеского преклонения перед законностью. Но оно, сверх того, и более тираническое,и более возмутительное, чем прежнее ханжество. Ибо прежде требовался только поступок, теперь же для вас важен и образ мыслей, вы считаете, что закон нужно носить в себе и что наиболее приверженный велениям закона — и наиболее нравственный человек. Даже последняя веселость католическойжизни должна погибнуть в этой протестантской законности.Тут наконец завершается господство закона.
Нерон — «злой» человек только в глазах «добрых»: вмоих он только одержимый, так же как и «добрые». Добрые усматривают в нем величайшего архизлодея и посылают его вад. Почему не было ему никаких преград в его произволе?Почему ему столько позволяли? Разве смирные римляне, позволявшие такому тирану сломить их волю, были хоть на йоту лучше? В старом Риме его моментально казнили бы и никогда бы не сделались его рабами. Но тогдашние «добрые» средиримлян противопоставляли ему только нравственные требования, а не свою волю; они вздыхали, что их император не поклоняется нравственности, как сами они оставались «нравственными подданными», пока наконец один из них не нашелв себе достаточно мужества, чтобы уничтожить «нравственное, покорное подданство». Добрые не могли на это отважиться, ибо революция,а тем более восстание — всегда нечто «безнравственное», и нанее можно решиться только тогда, когда перестаешь быть«добрым» и становишься или «злым», или же ни тем, нидругим.