Я почувствовала, как к моим глазам подкатили слезы, как ком в горле не давал сделать нормальный вдох.
— Когда Вы приехали в Нотнерт, наш внутренний конфликт достиг точки невозврата. Мы перестали понимать кто, как и когда выходит на свет. В постель с Эммой ложилась она, а потом резко… Резко выкидывало меня — её вдруг передёрнуло, на лице отразилось сильнейшее отвращение, — и чужие руки, чужие губы по моему телу заставляли меня сотню раз переживать всё то, от чего я так отчаянно и очень долго оберегала Реджину в «Нотнерте». Долгие месяцы такой жизни и даже стойкость Свон дала трещину. Мы с ней заключили пари. Я должна была уйти, как только выйдет Ваша книга, а она должна была не мешать мне и всячески скрывать от Реджины тот факт, что мы идём против её твердого решения сидеть тихо, как мышка, и наслаждаться тем, что она, по своей защищенной беспечности считала счастливой жизнью.
Она достала из кармана пачку сигарет и изящно вытащила наманикюренными пальчиками одну длинную никотиновую палочку. Я терпеливо ждала, пока она подкурит и выдохнет облако дыма, отмечая про себя, что у неё отчего-то очень сильно дрожат руки. Стройная фигура замерла в ожидании чего-то, словно натянутая пружина. Шестое чувство подсказывало мне, что что-то явно не так. Мозг принялся анализировать каждое сказанное ею слово, каждый сделанный ею жест. Внезапная мысль больно ударила в висок:
— Книга вышла год назад…
Из комнаты, через которую мы вышли на крышу раздался какой-то шорох. Она вытерла слёзы тыльной стороной руки, расправила плечи и загадочно улыбнулась, поглядывая в ту сторону:
— Я передумала.
Я опешила и с непониманием посмотрела на неё. Словно по щелчку пальцев пропала вся её нервозность, уступив место какой-то королевской надменности. На лице появилась хищная улыбка, в шоколадных глазах блестел безумный огонёк. Моё чувство самосохранения принялось вопить мне, чтобы я немедленно уносила от неё ноги, но я буквально приросла к рубероиду.
— Видите ли, Белль, у каждого в жизни есть своя цель. У Вас — найти себя, стать знаменитой писательницей, на чьи бездарные опусы будут снимать экранизации, у Реджины — найти своё место в этом мире и, наконец, стать счастливой. Глупое стремление, на самом деле, но мне ли судить? Цель есть и у Свон, и у Голда, и у вашей подруги Руби. И у меня она всегда была, только я всегда ставила Реджину превыше себя. И. Это. Мне. Надоело.
— Какая цель?
Она будто выжидала момент и тянула с ответом на мой вопрос. Докурив сигарету и сбросив её с крыши, она наконец заговорила:
— Меня создали не для того, чтобы я страдала, боялась, бегала и пряталась. Я должна быть главной в этой пищевой цепочке. Этот кретин, Локсли, сбил меня с моего истинного пути. Он на долгие годы заставил меня забыть о том, для чего я была предназначена…
— Помочь мне изменить мир, — из комнаты вышел высокий широкоплечий мужчина с густыми бакенбардами на висках. Он был намного крупнее, чем я себе представляла и, честно говоря, жути наводил тоже гораздо больше. Я в ужасе попятились, наблюдая, как Эдвард Коттон подходит к Ней, как его руки собственнически обвиваются вокруг её талии, а Она широко улыбаясь, откидывается ему на спину и мягко поглаживает его предплечья.
— Реджина… — мой голос превратился в жалобный писк.
— Ваша книга, мисс Френч, как и Вы сами — лишь средство достижения цели. Удивительно насколько слепыми становятся люди, стоит лишь поднять тему потери и душевной боли. Этой белобрысой идиотке с синдромом спасителя даже в голову не пришло, что мне это нужно не для того, чтобы почтить память благородного доктора Локсли, — она буквально выплюнула его имя, — а для того, чтобы Эдвард меня нашёл, несмотря на все усилия Маршалла Свон, систему замалчивания, созданную вашим драгоценным супругом, и эту трижды проклятую программу защиты свидетелей! Обвести всех вокруг пальца оказалось совсем не сложно. Мне всего лишь нужно было найти человека, который по своей нелепой неосведомленности, в погоне за своей абсурдной жаждой славы, действовал бы напролом, поправ все тщательно предпринятые меры безопасности. И вот, появляетесь Вы — невинная овечка с большой светлой мечтой. Дело оставалось за малым — найти Айви, словно на скрипке, сыграть на её нелепом чувстве вины, заставить её перестать скрываться и начать открыто взаимодействовать с Вами. И вот Вы, совершенно ни о чем не догадываясь, становитесь такой жизненно необходимой ниточкой Ариадны…
Коттон откинул в сторону её волосы и прошёлся языком по её шее, как плотоядный ящер. К моему горлу подступила тошнота. А Она, блаженно улыбаясь, повернулась к Хайду и нежно, буквально с трепетом провела пальцами по шраму на его лице, которым сама же его когда-то наградила.
— Меня ослепили неверные… Я слишком долго убегала, пожалуй, хватит.
— Я рад, Лилит. Я безумно рад, что ты поняла. — Мужчина усмехнулся, покрывая поцелуями каждый её палец, и, обойдя её, сделал шаг навстречу мне. — Боюсь, свидетели нам не нужны.
Я попятились назад, но уткнулась спиной в парапет, бегущий по периметру крыши. Реджина стояла за спиной Хайда и холодно улыбалась.
— Представляете каким успехом будет пользоваться фильм, когда откроется, что писательница погибла на съёмочной площадке при невыясненных обстоятельствах? Что, по-вашему, могло стать причиной этому? Затяжная депрессия? Осознание того, что от Вас ожидают куда больше, чем Вы способны дать миру?
— Реджина, не нужно…
— Реджины здесь нет, Белль. Есть только я. Не волнуйтесь, умирать не больно. Если подумать, жить гораздо больнее.
— Вспомните, что говорил Вам Робин, — я понимала, что моя попытка оттянуть время не обернётся для меня чудесным спасением, ведь абсолютно никто не знал где мы находимся и помощи ждать было неоткуда, но почему-то мне отчаянно хотелось достучаться до Неё. — Вы больше, чем зло. Больше, чем ненависть. Подумайте, разве Вы поступили бы так, будь Робин рядом? А он ведь всего лишь пробуждал в Вас то лучшее, что уже было сокрыто где-то глубоко внутри! Вы на собственной шкуре знаете, что такое любовь и счастье, а значит и сострадание Вам не чуждо…
— К чему этот скулёж? — Эдвард возвел к небу скучающий взгляд.
— Брось, дай послушать, мне интересно что ещё может сказать эта книжная моль.
— А мне больше нечего сказать. — Я гордо подняла подбородок и посмотрела ей в глаза, — Давай. Толкай. Только сделай это сама. Перешагни эту черту еще раз. Убей для него. Снова. Ведь, похоже, за всей этой болью, которую ты переживала эти долгие тринадцать лет, ты напрочь забыла кто твой настоящий враг.
Эдвард улыбнулся и заглянул себе за спину: