В конце концов, мы в Ноттинг-Хилле.
Маленькая супружеская измена с соседом — это одно. В конце концов, мы все здесь взрослые люди. Но продать редкий дом Викторианской эпохи — не просто дом, а родовое гнездо наших детей — в коммунальном саду, дом, ради которого банкир перешагнет через свою бабушку и на который с радостью потратит бонус, — совсем другое. Это неправильно!
Конечно же, это собственность Ральфа, но все же. Мы женаты. Дом такой же мой, как и его.
— Иди к черту, Ральф, — сказала я. — Кем ты себя возомнил? Ты обвиняешь меня в измене, а потом пользуешься этим предлогом, чтобы продать дом, в котором родились наши дети? Единственное место, которое они знают? Ты это серьезно? Ты действительно продал дом? — Мой голос сорвался на визг, но мне было плевать. Мне нужно было орать, чтобы меня услышали. Фейерверк достиг кульминации.
Воздух дымился запахом горелой листвы и пороха, небо освещали желтые, зеленые, белые и розовые всполохи, слышался шум, свист и грохот, в то время как взрывались фейерверки ценой в тысячи фунтов. Каждый взрыв толпа сопровождала криками, охами и ахами Вскоре соседние сады по Ленсдоун-роуд и Элджин-Крессент зажгут голубые огни и еще более продолжительные и дорогостоящие фейерверки, чем в скромном Лонсдейл-гарденс, озарят небо. Не просто так подобные праздники известны как «ярмарки тщеславия».
— На самом деле да. Так и есть.
— За сколько? — не удержалась я от вопроса. На пике цен дома с террасами по Колвилль-крессент продавались за аппетитную сумму в два миллиона фунтов, да, ДВА МИЛЛИОНА ФУНТОВ, но с другой стороны, наш дом, очевидно, мог бы выиграть приз как самый затрапезный из всех…
— Удивительно, что тебя это интересует, учитывая, насколько ты оторвана от наших финансовых дел, — ответил Ральф. — Хотя, раз ты спрашиваешь, я продал дом и отложил в банк достаточно, чтобы оплатить обучение всех троих детей в школе и университете и купить ферму.
— Но что насчет работы? — Я знала, как много для Ральфа значит возможность оплачивать обучение детей. Муж продавал то, что наши американские друзья называют «наследством», чтобы оплатить задолженности. — Что насчет твоей работы? — спросила я, слишком хорошо помня о том, как однажды после обеда в «И энд О» он сказал мне, что мы только что съели грегорианские серебряные подсвечники.
Лицо Ральфа освещали языки пламени.
— На острове Пербек наконец-то разрешили вести разработки, — ответил он. Я мучительно пыталась понять, о чем он говорит. — Удалось получить лицензию на исследования месторождений в пластах юрского периода, где предполагаемый объем добычи составляет двести миллионов баррелей. Возможно, до четырехсот миллионов баррелей, — продолжил Ральф. Он так любит все, что связано с нефтью и газом, что начал говорить почти нормальным голосом. Я почувствовала громадное облегчение, несмотря на то что мне не удавалось следовать за логикой его рассуждений.
— Мне нравится, когда ты говоришь о науке, — сказала я, — но что это означает… для нас… если все еще существуем… мы, — продолжила я более кротко.
— Это означает, что я начну работать для «Юго-Западного петролеума». Они долгое время меня убеждали, но я никак не мог попасть из Лондона на остров Пербек. Но я смогу работать, проживая на ферме и приезжая в Лондон раз или два в месяц, и также заниматься информационным бюллетенем…
— Но как же дети? — спросила я. — Они учатся в Понсонби, и мы заблаговременно не предупредили о том, что забираем их.
— Я в курсе, что наши дети учатся в Понсонби, Мими, — ответил Ральф.
— Я знаю, что ты в курсе, но если мы их заберем, нам придется платить неустойку в размере трех размеров стоимости обучения. У нас нет денег. — На этом этапе я не смела задать главный вопрос: «А как же я?»
— Думаю, если я расскажу доку Гамильтону о поведении одного из учителей, он освободит нас от оплаты следующего семестра, — сказал Ральф. Он взглянул на имение Сая, которое сияло, словно «Титаник». — Что приводит нас к еще более плохим новостям, Имоджин.
Думаю, я уже догадалась, о чем он говорит.
Сквозь ветки ивы я смотрела на огни в доме сто четыре по Лонсдейл-гарденс, резиденцию Каспариана. Золотой свет лился под причудливыми углами. На балконе были видны силуэты двух людей. Один из них курил сигарету.
Другим была стройная молодая женщина с зализанными темными волосами и в чопорном пальто. Они наблюдали за происходящим. Взорвался фейерверк, который по причинам, затерянным в веках, назывался «летящий голубь». Когда раздавался очередной залп, он заливал светом лица счастливой пары и все вокруг.