Карточкой-ключом тыкал на ощупь и прямо в коридоре, как только захлопнулась дверь, ухватил под задницу и потащил в спальню, натыкаясь на столик и кресла по дороге.
Так и держал девчонку, пока она сама стаскивала топик, открывая небольшие острые груди, соски на которых сейчас густо темнели.
Она терлась ими о мою футболку, извиваясь телом, как будто нас все еще подталкивала музыка, но это кровь била в висках.
Я толкнул ее на постель спиной, футболку через голову содрал и накрыл девчонку собой, прижался к груди, придавив, почти рыча от напряжения в штанах.
Последние капли мозгов отчаянно орали, колотили в затылок — резинка, сука! Ни про какие случайные залеты я сейчас не думал, но вот про болячки — да, крепко помнил.
— Давай уже… помочь, сам не спра…
Зашипел в ответ хрипло, добравшись до верхнего ящика тумбочки, зашарил там, выдернул квадратик, зубами дернул и сунул ей в руку, поднимаясь на колени.
— Помогай!
Господи, как она смотрелась на моей постели, глядящая снизу вверх, дергающая одной рукой мою ширинку.
Даже сейчас, еще не взяв ее, я знал, что она моя, вся моя, целиком, без остатка. Руками я зашарил под короткой юбкой, протащил по ногам трусики, откинув в сторону.
Ребра у меня дергались в коротких и резких вдохах.
— Ляг! Ляг живо! Колени расставь…
Рехнулся бы, если бы она это не сделала.
Но девчонка послушно коленки в стороны дернула, раскрываясь, и я не удержался, чтобы не скользнуть по гладкой коже бедер и не сжать пальцы до красноватых следов на ее коже.
Она охнула, вся дрогнула, но тут же развела бедра шире, а руки закинула за голову, хватаясь за простыню.
Атласная, жаркая, невозможно живая, она была похожа на дикую кошку, сверкая от возбуждения глазами.
Девочка всхлипнула и застонала, мелко дрожа.
— Не тяни, ну… пожалуйста… ну, пожалуйста, давай!
И меня сорвало.
Не помню, как голым оказался. Помню, тянул под себя ее тело, подминал, рычал, как сумасшедший.
Она была готова совсем, она сама просила, и я проскользнул легко, застонал глухо сквозь стиснутые зубы.
И не останавливался больше. Бедра двигались широко и резко, пальцы давили до синяков ее тазовые косточки, хватали грудь, тянули и давили соски.
Я шипел на ее стоны и вбивался, вбивался без остановки в послушное, гибкое, жаркое тело.
Она пыталась мне подмахивать, но все понеслось слишком быстро, и девчонка только принимала. Впускала меня, впивалась в плечи, скулила, когда ритм стал рваным.
Когда меня окатывало от макушки до копчика короткими судорогами и немели бедра. Когда я подхватил ее колени, вздергивая себе на бока, и уткнулся в длинную шею, впиваясь поцелуем-укусом.
Когда ее выгнуло спазмом оргазма, и я не удержался соскальзывая в этот водоворот следом…
***
Мне было охуенно. Впервые за много лет я вдруг почувствовал блаженную легкость, открыв глаза. Нет, ночь потрахушек и пустые яйца поутру всегда серьезно облегчали бытие.
Но я про другое.
Мы с этой девочкой из алкопати совпали, сложились, как пазл. Я не спрашивал ни о чем, и она тоже, но отзывалась на каждое движение, как будто мысли читала.
В глаза смотрела ошалелым взглядом, стонала так, что даже сейчас при воспоминании тянуло в паху. Ей так же надо было и ласки, и жесткости.
Она тоже голодна была, как и я. Была откровенной до последнего предела, со мной, чужим мужиком, — и я ощущал себя вовсе ей не чужим.
С улыбкой потянул в сторону руку, собираясь погладить ее гладкое упругое бедро, но пальцы шаркнули по простыне.
Я открыл глаза. Постель оказалась пуста. И номер был пустой, я проверил, хоть и не поверил сразу.
Мои вещи валялись на полу, куда я их бросил, но от незнакомки — я даже имени ее не спросил, козел! — и следа не осталось.
Ни вещей, ни записки, только влажное полотенце в ванной и отзвук ее запаха, самой его сердцевины, огненной и пьяняще сладкой.