Она зашипела снова, что-то визгливо вякнула: «Сдурел, больно!», — только я уже не слушал.
За все это пренебрежение, кривые усмешечки, ебаные подколки, за ее выебоны и подначки, за весь ебаный гонор ее муженька, моего драгоценного шефа, за их ебаные бабки и кислые рожи — за все это я всаживал Тамаре быстро и резко, до вскриков, трахал ее, как шалаву, зажав рукой рот, щипал за соски и бока, задирал ноги себе на плечи, отвешивал шлепки по заду.
Но эта сучка взвизгивала все протяжнее, и если поначалу и правда от боли, то с каждой секундой она прогибалась и подмахивала все яростнее, стонала от наслаждения — ее драли, как девку, и она ловила с этого кайф.
А я бесился от того, что ей хорошо, и драл, драл до темноты в глазах, пока не кончил на выдохе, придавив ее собой и дергаясь от тянущих спазмов и накатывающей слабости.
***
Это всегда кончалось одинаково. Я возвращался домой с пустыми яйцами и больной головой. Ненавидеть и трахать — это, наверное, особый какой-то изврат.
Она унижала меня, я унижал ее.
Мы оба ждали встречи, чтобы поиздеваться друг над другом как следует, каждый по-своему, и разбегались сытые трахом и озлобленные, что опять дали друг другу желаемое.
Странная связь… Но оставить ее я не мог. И должен быть петь серенады о том, как она дивно хороша, как я ее хочу, как дрочу на ее светлый образ, когда долго не видимся.
Тамара глотала это все подчистую.
Раздражение росло с каждым шагом, приближавшим меня к дому.
Потому что за дверью подъезда был лифт и этаж, моя квартира, а наискосок — квартира Остролистовых и еще одна заноза в моей несчастной заднице.
Лиза.
Нас поженили, кажется, с пеленок. Когда мне было десять, а ей год, кто-то из взрослых пошутил, что вот и нашли мне невесту из порядочной семьи.
Так и пошло. На каждом празднике, где собирались всем кагалом, непременно говорили обо мне и Елизавете.
В десять мне было плевать. В пятнадцать я злился. В двадцать считал, что мои родственники и друзья родственников ебанутые на всю голову.
Когда мне исполнилось двадцать пять, отец на очередном сборище, увидев мою кислую мину, подошел и сказал негромко:
— Не будь идиотом. Тесть со связями — это сила. Морду попроще сделал, живо.
Он редко давал мне советы, и всегда вот так, как плевком в лицо. Но всегда оказывался прав, и я задумался.
Связи у Лизкиного отца были прочные, сам он — пробивным мужиком, с ним считались в нужных кругах.
И я согласился, в жены Лизка годилась. Только вот никак не ожидал, что вместе с симпатичной мордашкой и классной фигуркой у нее окажется стервозный характер.
Она постоянно задавала вопросы, ни хрена не слушала, делала все, как хотела, как будто издевалась надо мной.
Тамаре я спускал язвительность и злобу. Но Тамара была не моей женой. Представить, что собственная супруга будет открывать рот, чтобы со мной спорить, я не мог.
Не хотел. Нет уж, если женимся — все-таки, надо, — то Лизка должна быть послушной и тихой, примерной и правильной.
И воспитывать ее надо начинать прямо сейчас, пока еще не совсем поздно. Универ окончила, и будет, погуляла.
Пора брать за ошейник.
Глава 14. Сбой матрицы
Лиза
Маленькой я всегда мечтала повзрослеть.
Все мечтают, да?
Можно не ложиться спать в девять, не надо делать уроки, никто не заставляет чистить зубы и не забирает с улицы от подруг и веселых игр.
И конфеты ешь, сколько влезет. Никто тебе не рассказывает, что взрослая жизнь — это решать за себя и самой все делать.
Вообще-то мне казалось, что я не такая уж безнадежная. Да чего там, я думала, что мозгов у меня хватает, как и сообразительности, и умений, и всего остального.
Что могло случиться на должности младшего секретаря?
Но оно случалось, каждый день по несколько раз: не та бумага, нет картриджей, электронка завалена письмами, кофе нельзя заваривать так слабо, шеф любит крепкий.
Надо было печатать документы, проверять по базе отчетность, вносить какие-то цифры по схеме, которую я никак не могла запомнить, каждый вечер сводить их в итоговую таблицу.