Бабушка, возможно, сидела бы спокойно, почти на меня не глядя, и молчала. Это было бы хуже всего. Когда бабушка молчала, значит, я даже слов ее не стоила.
Тогда я поплелась бы к человеку, который должен поддерживать меня во всем, как мне казалось. Я бы надеялась, что хотя бы Антон поймет, обнимет, поцелует, притянет к себе.
Было бы здорово, если бы он начал меня целовать, успокаивая. От нежности легко перейти к возбуждению, а секс стал бы мне отличным утешением.
Но хватило бы, на самом деле, и простой ласки: сесть рядом на диване, подобрать ноги, чтобы их накрыли пледом, принесли какао и обняли за плечи.
Чувство защищенности — мне этого отчаянно не хватало.
Но отчего-то мне казалось, что когда я пришла бы к нему, Антон встретил бы меня усталым вздохом и терпеливым взглядом.
— Что-то опять случилось, Лиза?
Я бы плюхнулась на край дивана и начала жаловаться на то, что никто не обучает меня толком, требуют немного, но если непонятно, что и как делать, это становится кошмаром.
— Понимаешь? Меня, как котенка, бросили в воду — плыви, а я не умею!
Он бы чуть брезгливо поджал губы.
— Ты как ребенок, честное слово. Переспрашивай.
— Я спрашиваю! А они…
— А они заняты делом, Лиза. Ты учишься, значит, твою работу они тоже выполняют.
— Но я же никогда не научусь, если не пойму!
Я наверняка звучала бы капризно и отчаянно, но ничего поделать бы с собой не смогла. Антон бы только головой качал, приподняв брови и раздраженно цокая языком.
— Лизавета, ты скандалишь на ровном месте. Приложи немного усилий, запоминай, что тебе говорят, сразу все делай. Все просто.
— Да не просто это!
А потом я бы соскочила с дивана, Антон поймал бы меня за руку, усаживая обратно, жестко дергая, и, скорее всего, принялся бы занудно и долго объяснять, как мне повезло, что отец пристроил меня туда, что мне нужно быть рассудительнее, спокойнее и благодарнее, а я бы сникла и только кивала, потому что спорить сил бы не нашла…
Потом, наверное, был бы и секс.
В последнее время тело у меня как будто перестало отзываться на ласки, грубоватые, иногда жесткие, хотя обычно мне нравилось такое — так я чувствовала, что Антон меня хотел.
И мне было бы почти все равно, и удовольствие бы получилось слабым, и удовлетворения я бы потом почти не почувствовала.
Антон бы сразу захрапел, уткнувшись в подушку, а я бы лежала и смотрела в окно, где небо быстро светлело, задаваясь вопросами: «Это семья? Это такая любовь?».
***
И сейчас, представив, что будет дома, когда родители узнают про этот скандал, я почувствовала тошноту от страха.
Вскочив из-за стола, пробежала до туалета, бросилась умываться холодной водой, прямо из-под крана пила ее крупными глотками, пока не заболело горло.
Потом еще долго сидела на подоконнике, глядя на улицу, во двор здания, где парковались машины сотрудников.
Шеф уехал, его не будет несколько часов, есть время и успокоиться, и подумать, что делать.
Так продолжаться не могло. Если Георгий Дмитриевич меня не уволит — сказал же больше не попадаться на глаза, — надо было искать выход.
Можно уволиться самой. Меня не выгонят из дома, — надеюсь! — но ближайшее будущее рисовалось совсем кошмарным.
Пилить до костей отец умел, и мама тоже. Меня будут тыкать носом в это увольнение не неделю, не месяц.
Такие истории сохранялись в нашей семье годами, их рассказывали племянникам и внукам, которые героев могли никогда и в глаза не видеть.
Антон сожрет меня с потрохами. Он и так презрительно относился к моим деловым качествам, а тут такой повод поиздеваться.
Или нужно брать себя в руки и браться самой за дело как-то иначе. Только как?
Сесть и записать все, что мне рассказывала Светлана, ее приятельница Ольга, Маринка, приятный, но какой-то слишком навязчивый Андрей из отдела продаж — все, что я слышала и помнила.
Расписать по порядку, набраться храбрости и сесть со Светланой рука об руку, чтобы она проштудировала со мной эти записи и поправила конкретно, что и где не так.