Он бормотал какую-то хрень, тянул и толкал, придавил меня к деревянной стойке, готовясь, кажется, задрать на мне юбку.
А я пыталась вывернуться из захвата, и как только сжатая ладонь на губах ослабла, куснула его за палец — и мы заорали вместе.
Вдруг, как будто на звук, вспыхнули яркие огни, а потом совсем рядом я услышала голос Антона, искренне обрадовавшись ему.
— Лизавета, это что еще такое?! Это еще кто такой?!
Глава 4. Приторный аромат
Гера
Надо было уехать сразу после разговора с Томкой. Не пожалеть часа, собрать все и свалить, да хоть в гостиницу на пару дней.
Или к родителям в гости с ночевкой, они обрадовались бы.
Но мне показалось глупым бежать из собственного дома, хотя загривком чуял, что парой неприятных фраз драгоценная моя половина не ограничится.
Как в воду глядел.
— Мне карту заблочили. — Она сидела напротив все в том же шелковом халате и пила чай из фарфоровой чашечки.
— В смысле? — Я поднял глаза от телефона и глянул на жену.
— В прямом. Позвонили из банка, сказали, что слишком большой перевод, они обязаны проверять, а теперь в банк надо ехать, чтобы разморозили. Я сколько тебя просила сделать карту на мое имя, чтобы я все могла подтверждать сама!
Я отодвинул кусок любимого бородинского с куском ветчины, аппетит пропал.
— Что, невтерпеж было очередную побрякушку себе заказать? Не дотерпела до магазина?
Томка скривилась.
— Я себе бронь хотела сделать, в спа поехать на пару дней. Ты на другой конец света сваливаешь, а я рыжая, что ли, как пришитая пуговица тут сидеть и киснуть?!
Да хоть в три спа подряд, мне плевать было, скажи она это спокойно. Но Томочке хотелось скандала — и карту на свое имя, по которой она не будет отчитываться.
Я не жадный, но отдать бесконтрольно в ее ведение часть расходов? Нет, я так не умею. Деньги липнут к тем рукам, хозяин которых умеет хорошо считать.
И был еще один нюанс. Мне не жалко было бабла на погремушки-побрякушки. Но ведь благоверная, дай ей волю, начнет слать деньги родне.
И это ничего б еще, если бы старикам своим. А она ведь будет моим баблом кормить и поить своего братца младшего, алкаша запойного.
Вот уж не для того я батрачу, ей-богу!
— Можешь как оторванная пуговица киснуть, — бросил я негромко и все-таки откусил от бутерброда, запивая остывающим чаем.
— Издеваешься?!
Она чуть не взвизгнула, и теперь сморщился я.
— Ты каждую копейку мою считаешь!
— Свою.
— Жлоб!
Томка подскочила со стула. Заводить себя она умела.
— А что, я неправ? Ты когда последний раз на работу-то выходила?
— Сам сказал, чтобы я дома сидела! А теперь попрекаешь?! Я у тебя гроши вымаливать должна?
— Знаешь, Тома, я сказал, что моей жене больше подошло бы занятие благотворительностью какой-нибудь, или что-то с искусством связанное, или дом вести. А ты свою «благотворительность» моими деньгами братану своему в бутылку сливаешь. Нахер.
— Ты не понимаешь ничего! И вообще, я ему денег сто лет не слала…
— Потому что у тебя их нет. За город собралась? Кинь ссыль, в какой отель, я оплачу.
— Георгий, сделай мне карту уже! Я как побирушка не желаю жить!
— А я слушать не желаю этот бред, все, разговор окончен!
Оказывается, при необходимости сборы с часа вполне сокращаются до десяти минут. А через пятнадцать я уже заводил машину.
Мне. Нужен. Отдых. Немедленно!
***
Мими ждала меня всегда. Это не я придумал, сама меня просила так ее называть. Мими, как ми-ми-ми.
А на самом деле, мою кокетливую зазнобу звали Миланой. От хищной, вечно голодной Томки она отличалась примерно всем.
Блонд вместо каштановых волос, голубые глаза с поволокой вместо острых и злых карих, нежная речь нараспев вместо карканья на повышенных тонах, Томка иначе, кажется, вообще перестала разговаривать.
Моя жена была бойцовой дворовой кошкой. А любовница — породистой изнеженной курочкой. Она и ходила вся в перышках, клянусь!