Он лежал на спине, с полузакрытыми недвижными глазами, с посинелым лицом, хрипел протяжно и туго, изредка всхлипывая и как бы давясь. Жизнь еще не покинула его. Марианна и Соломин стояли по обеим сторонам дивана, оба почти такие же бледные, как и сам Нежданов. Поражены, потрясены, уничтожены были оба – особенно Марианна, – но не изумлены. «Как мы этого не предвидели?» – думалось им; и в то же время им казалось, что они… да, они это предвидели. Когда он сказал Марианне: «Что бы я ни сделал, говорю тебе наперед: ничему ты не удивишься», – и еще когда он говорил о тех двух человеках, которые в нем ужиться не могут, – разве не шевельнулось в ней нечто вроде смутного предчувствия? Почему же она не остановилась тотчас и не вдумалась и в эти слова, и в это предчувствие? Отчего она теперь не смеет взглянуть на Соломина, как будто он ее сообщник… как будто и он ощущает угрызения совести? Отчего ей не только бесконечно, до отчаяния жаль Нежданова, но как-то страшно и жутко – и совестно? Может быть, от нее зависело его спасти? Отчего они оба не смеют произнести слова? Почти не смеют дышать – и ждут… Чего? Боже мой!
Соломин послал за доктором, хотя, конечно, надежды не было никакой. На маленькую, уже почерневшую, бескровную рану Нежданова Татьяна положила большую губку с холодною водой, намочила его волосы тоже холодной водою с уксусом. Вдруг Нежданов перестал хрипеть и пошевельнулся.
– Приходит в память, – прошептал Соломин.
Марианна стала на колени возле дивана… Нежданов взглянул на нее… до того времени его глаза были недвижны, как у всех умирающих.
– А я еще… жив, – проговорил он чуть слышно. – И тут не сумел… задерживаю вас.
– Алеша, – простонала Марианна.
– Да вот… сейчас… Помнишь, Марианна, в моем… стихотворении… «Окружи меня цветами»… Где же цветы?.. Но зато ты тут… Там, в моем письме…
Он вдруг затрепетал весь.
– Ох, вот она… Дайте оба… друг другу… руки – при мне… Поскорее… дайте…
Соломин схватил руку Марианны. Голова ее лежала на диване, лицом вниз, возле самой раны.
Сам Соломин стоял прямо и строго, сумрачный как ночь.
– Так… хорошо… так…
Нежданов опять начал всхлипывать, но как-то уж очень необычно… Грудь выставилась, бока втянулись…
Он явно пытался положить свою руку на их соединенные руки, но его руки уже были мертвы.
– Отходит, – шепнула Татьяна, стоявшая у двери, и стала креститься.
Всхлипыванья стали реже, короче… Он еще искал взором Марианну… но какая-то грозная белесоватость уже заволакивала изнутри его глаза…
«Хорошо»… – было его последним словом.
Его не стало… а соединенные руки Соломина и Марианны все еще лежали на его груди.
Вот что писал он в двух оставленных им коротких записках. Одна была адресована Силину и содержала всего несколько строк:
«Прощай, брат, друг, прощай! Когда ты получишь этот клочок – меня уже не будет. Не спрашивай, как, почему – и не сожалей; знай, что мне теперь лучше. Возьми ты нашего бессмертного Пушкина и прочти в “Евгении Онегине” описание смерти Ленского. Помнишь: “Окна мелом забелены; хозяйки нет” и т. д. Вот и все. Сказать мне тебе нечего… оттого, что слишком много пришлось бы говорить, а времени нет. Но я не хотел уйти, не уведомив тебя; а то ты бы думал обо мне, как о живом, и я согрешил бы перед нашей дружбой. Прощай; живи.
Твой друг А. Н.»
Другое письмо было несколько длиннее. Оно было адресовано на имя Соломина и Марианны. Вот что стояло в нем:
«Дети мои!
(Тотчас после этих слов был перерыв; что-то было зачеркнуто или скорее замарано; как будто слезы брызнули тут.)
Вам, быть может, странно, что я вас так величаю, я сам почти ребенок – и ты, Соломин, конечно, старше меня. Но я умираю – и, стоя на конце жизни, гляжу на себя как на старика. Я очень виноват пред вами обоими, особенно пред тобой, Марианна, – в том, что причиняю вам такое горе (я знаю, Марианна, ты будешь горевать) – и доставил вам столько беспокойства. Но что было делать? Я другого выхода не нашел. Я не умел опро`ститься; оставалось вычеркнуть себя совсем. Марианна, я был бы бременем и для себя, и для тебя. Ты великодушная – ты бы обрадовалась этому бремени, как новой жертве… но я не имел права налагать на тебя эту жертву: у тебя есть лучшее и большее дело. Дети мои, позвольте мне соединить вас как бы загробной рукою. Вам будет хорошо вдвоем. Марианна, ты окончательно полюбишь Соломина – а он… он тебя полюбил, как только увидел тебя у Сипягиных. Это не осталось для меня тайной, хотя мы несколько дней спустя бежали с тобою. Ах, то утро! Какое оно было славное, свежее, молодое! Оно представляется мне теперь как знамение, как символ вашей двойной жизни – твоей и его; и я только случайно находился тогда на его месте. Но пора кончить; я не желаю тебя разжалобить… я желаю только оправдаться. Завтра будут несколько очень тяжелых минут… Но что же делать? Другого выхода ведь нет? Прощай, Марианна, моя хорошая, честная девушка! Прощай, Соломин!