– И все у него в доме… по-прежнему?
– Как же, как же. Вот что бы вам жениться на его свояченице? Ведь это не женщина, это просто монумент, право. Хе-хе. У нас уж и поговаривали… что, мол, дескать…
– Вот как-с, – промолвил, прищурив глаза, Владимир Сергеич.
В это мгновенье Фличу предложили партию, и разговор прекратился.
Владимир Сергеич располагал возвратиться домой скоро, но вдруг получил с нарочным донесение от старосты, что в Сасове сгорело шесть дворов, и решился сам туда съездить. От губернского города до Сасова считалось верст шестьдесят. Владимир Сергеич прибыл в знакомый уже читателю флигелек к вечеру, тотчас же велел призвать старосту и земского, побранил их как следует, осмотрел утром место пожара, принял надлежащие меры и после обеда, поколебавшись немного, отправился в гости к Ипатову. Владимир Сергеич остался бы дома, если б не услыхал от Флича об отъезде Надежды Алексеевны; ему не хотелось с ней встречаться, но он был не прочь взглянуть еще раз на Марью Павловну.
Владимир Сергеич застал, как и в первое свое посещение, Ипатова за шашками с Складною Душою. Старик ему обрадовался; Владимиру Сергеичу показалось, однако, лицо его озабоченным, и речь его не лилась свободно и охотно, как прежде.
С Иваном Ильичом Владимир Сергеич переглянулся молча. Обоих их немножко покоробило; впрочем, они скоро успокоились.
– Все ваши здоровы? – спросил Владимир Сергеич, усаживаясь.
– Все, слава богу, покорнейше благодарю, – ответил Ипатов. – Одна Марья Павловна не совсем… того, все больше в своей комнате находится.
– Простудилась?
– Нет… так. К чаю явится.
– А Егор Капитоныч? Что он поделывает?
– Ах! Егор Капитоныч убитый человек. У него жена умерла.
– Не может быть!
– В сутки умерла, от холеры. Вы бы не узнали его теперь, просто на себя не похож стал. «Без Матрены Марковны, говорит, жизнь мне в тягость. Умру, говорит, и слава богу, говорит; не желаю, говорит, жить». Да, пропал бедняк.
– Ах, боже мой, как это неприятно! – воскликнул Владимир Сергеич. – Бедный Егор Капитоныч!
Все помолчали.
– Ваша соседка, я слышал, замуж вышла, – заговорил Владимир Сергеич, слегка покраснев.
– Надежда Алексеевна? Да, вышла.
Ипатов косвенно посмотрел на Владимира Сергеича.
– Как же… как же, вышла и уж уехала.
– В Петербург?
– В Санкт-Петербург.
– Марья Павловна, я думаю, скучает по ней? Кажется, она очень с ней была дружна.
– Конечно, скучает. Без этого нельзя. А впрочем, что до дружества касается, скажу вам, девичья дружба еще хуже мужской. Пока на глазах, хорошо, а то и поминай как звали.
– Вы думаете?
– Да, ей-богу так. Вот хоть бы Надежда Алексеевна. Как уехала, ни одного письма к нам не написала, а ведь как обещалась, божилась даже. Правда, ей теперь не до того.
– А давно она уехала?
– Да, уж недель шесть будет. На другой же день после свадьбы ускакала, по-иностранному.
– Говорят, и брата ее тоже здесь нет? – проговорил Владимир Сергеич немного погодя.
– Да, тоже. Ведь они люди столичные, станут они долго в деревне жить!
– И неизвестно, куда он уехал?
– Неизвестно.
– Пощебелил, да и за щеку, – заметил Иван Ильич.
– Пощебелил, да и за щеку, – повторил Ипатов. – Ну, а вы, Владимир Сергеич, что поделывали хорошенького? – прибавил он, оборотясь на стуле.
Владимир Сергеич начал рассказывать о себе. Ипатов его слушал, слушал и воскликнул наконец:
– Да что ж это Маша нейдет? Иван Ильич, ты бы сходил за ней.
Иван Ильич отправился вон из комнаты и, вернувшись, объявил, что Марья Павловна сейчас придет.
– Что, у ней голова болит? – спросил Ипатов вполголоса.
– Болит, – ответил Иван Ильич.
Дверь раскрылась, и вошла Марья Павловна. Владимир Сергеич встал, поклонился и от изумления не мог произнесть слова: так изменилась Марья Павловна с тех пор, как он ее видел в последний раз! Румянец исчез с ее похудевших щек; широкая черная кайма окружила ее глаза; горько сжались губы, все лицо ее, неподвижное и темное, казалось окаменелым.
Она подняла глаза, и в них не было блеску.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил ее Ипатов.
– Я здорова, – отвечала она и села к столу, на котором уже кипел самовар.
Владимир Сергеич порядком таки поскучал в тот вечер. Да и все были не в духе. Разговор принимал все такой невеселый оборот.
– Ведь вишь, – сказал, между прочим, Ипатов, прислушиваясь к завываньям ветра, – какие ноты выводит! Лето-то уж давно прошло; вот и осень проходит, вот и зима на носу. Опять завалит кругом сугробами. Хоть бы поскорее снег выпал. А то в сад выйдешь, тоска нападет… Словно развалина какая-то. Деревья ветками стучат… Да, прошли красные дни!