– Да… именно… где пропадает наш хозяин? – повторил Паклин. – Я замечаю: он с некоторых пор словно не в духе. Уж не влюблен ли он, боже сохрани!
Машурина нахмурилась.
– Он пошел в библиотеку за книгами, а влюбляться ему некогда и не в кого. «А в вас?» – чуть было не сорвалось с губ у Паклина.
– Я потому желаю его видеть, – промолвил он громко, – что мне нужно переговорить с ним по одному важному делу.
– По какому это делу? – вмешался Остродумов. – По нашему?
– А может быть, и по вашему… то есть по нашему, общему.
Остродумов хмыкнул. В душе он усомнился, но тут же подумал: «А черт его знает! Вишь, он какой пролаз!»
– Да вот он идет наконец, – проговорила вдруг Машурина – и в ее маленьких, некрасивых глазах, устремленных на дверь передней, промелькнуло что-то теплое и нежное, какое-то светлое, глубокое, внутреннее пятнышко…
Дверь отворилась – и на этот раз, с картузом на голове, со связкой книг под мышкой, вошел молодой человек лет двадцати трех, сам Нежданов.
При виде гостей, находившихся в его комнате, он остановился на пороге двери, обвел их всех глазами, сбросил картуз, уронил книги прямо на пол – и, молча добравшись до кровати, прикорнул на ее крае. Его красивое белое лицо, казавшееся еще белее от темно-красного цвета волнистых рыжих волос, выражало неудовольствие и досаду.
Машурина слегка отвернулась и закусила губу; Остродумов проворчал:
– Наконец-то!
Паклин первый приблизился к Нежданову.
– Что с тобой, Алексей Дмитриевич, российский Гамлет? Огорчил кто тебя? Или так – без причины – взгрустнулось?
– Перестань, пожалуйста, российский Мефистофель, – отвечал раздраженно Нежданов. – Мне не до того, чтобы препираться с тобою плоскими остротами.
Паклин засмеялся:
– Ты неточно выражаешься: коли остро, так не плоско, коли плоско, так не остро.
– Ну хорошо, хорошо… Ты, известно, умница.
– А ты в нервозном состоянии, – произнес с расстановкою Паклин. – Али в самом деле что случилось?
– Ничего не случилось особенного; а случилось то, что нельзя носа на улицу высунуть в этом гадком городе, в Петербурге, чтоб не наткнуться на какую-нибудь пошлость, глупость, на безобразную несправедливость, на чепуху! Жить здесь больше невозможно.
– То-то ты в газетах публиковал, что ищешь кондиции и согласен на отъезд, – проворчал опять Остродумов.
– И, конечно, с величайшим удовольствием уеду отсюда! Лишь бы нашелся дурак – место предложил!
– Сперва надо здесь свою обязанность исполнить, – значительно проговорила Машурина, не переставая глядеть в сторону.
– То есть? – спросил Нежданов, круто обернувшись к ней. Машурина стиснула губы.
– Вам Остродумов скажет.
Нежданов обернулся к Остродумову. Но тот только крякнул и откашлялся: погоди, мол.
– Нет, не шутя, в самом деле, – вмешался Паклин, – ты узнал что-нибудь, неприятность какую?
Нежданов подскочил на постели, словно его что подбросило.
– Какая тебе еще неприятность нужна? – закричал он внезапно зазвеневшим голосом. – Пол-России с голода помирает, «Московские ведомости» торжествуют, классицизм хотят ввести, студенческие кассы запрещаются, везде шпионство, притеснения, доносы, ложь и фальшь – шагу нам ступить некуда… а ему все мало, он ждет еще новой неприятности, он думает, что я шучу… Басанова арестовали, – прибавил он, несколько понизив тон, – мне в библиотеке сказывали.