Марианна умолкла. Желчь душила ее, она решилась дать ей волю, она не могла удержаться, – но речь ее невольно обрывалась. Марианна принадлежала к особенному разряду несчастных существ (в России они стали попадаться довольно часто)… Справедливость удовлетворяет, но не радует их, а несправедливость, на которую они страшно чутки, возмущает их до дна души. Пока она говорила, Нежданов глядел на нее внимательно; ее покрасневшее лицо, с слегка разбросанными короткими волосами, с трепетным подергиваньем тонких губ, показалось ему и угрожающим, и значительным – и красивым. Солнечный свет, перехваченный частой сеткой ветвей, лежал у ней на лбу золотым косым пятном – и этот огненный язык шел к возбужденному выражению всего ее лица, к широко раскрытым, недвижным и блестящим глазам, к горячему звуку ее голоса.
– Скажите, – спросил ее наконец Нежданов, – отчего вы меня назвали несчастливым? Разве вам известно мое прошедшее?
Марианна кивнула головою.
– Да.
– То есть… как же так известно? Вам кто-нибудь говорил обо мне?
– Мне известно… ваше происхождение.
– Вам известно… Кто же вам сказал?
– Да все та же – та же Валентина Михайловна, которою вы так очарованы. Она не преминула заметить при мне, по обыкновенью вскользь, но внятно – не с сожаленьем, а как либералка, которая выше всяких предрассудков, – что вот, мол, какая существует случайность в жизни вашего нового учителя! Не удивляйтесь, пожалуйста: Валентина Михайловна точно так же вскользь и с сожаленьем чуть не всякому посетителю сообщает, что вот, мол, в жизни моей племянницы какая существует… случайность: ее отца за взятки сослали в Сибирь. Какою аристократкой она себя ни воображай – она просто сплетница и позерка, эта ваша рафаэлевская Мадонна!
– Позвольте, – заметил Нежданов, – почему же она «моя»?
Марианна отвернулась и пошла опять по дорожке.
– У вас с нею был такой большой разговор, – произнесла она глухо.
– Я почти ни одного слова не вымолвил, – ответил Нежданов, – она одна все время говорила.
Марианна шла вперед молча. Но вот дорожка повернула в сторону – ельник словно расступился, и открылась впереди небольшая поляна с дуплистой плакучей березой посредине и круглой скамьей, охватывавшей ствол старого дерева. Марианна села на эту скамью; Нежданов поместился рядом. Над головами обоих тихонько покачивались длинные пачки висячих веток, покрытых мелкими зелеными листочками. Кругом в жидкой траве белели ландыши, и от всей поляны поднимался свежий запах молодой травы, приятно облегчавший грудь, все еще стесненную смолистыми испарениями елей.
– Вы хотите пойти со мной посмотреть здешнюю школу, – начала Марианна, – что ж? пойдемте. Только… я не знаю. Удовольствия вам будет мало. Вы слышали: наш главный учитель – диакон. Он человек добрый, но вы не можете себе представить, о чем он беседует с учениками! Меж ними есть мальчик… его зовут Гарасей – он сирота, девяти лет, – и, представьте! он учится лучше всех!
Переменив внезапно предмет разговора, Марианна сама как будто изменилась: она побледнела, утихла – и лицо ее выразило смущение, словно ей совестно стало всего, что она наговорила. Ей, видимо, хотелось навести Нежданова на какой-нибудь «вопрос» – школьный, крестьянский, – лишь бы только не продолжать в прежнем тоне. Но ему в эту минуту было не до «вопросов».
– Марианна Викентьевна, – начал он, – скажу вам откровенно: я никак не ожидал всего того… что теперь произошло между нами. (При слове «произошло» она слегка насторожилась.) Мне кажется, мы вдруг – очень… очень сблизились. Да оно так и следовало. Мы давно подходим друг к другу; только голосу не подавали. А потому я буду с вами говорить без утайки. Вам тяжело и тошно в здешнем доме; но дядя ваш – он хотя ограниченный, однако, насколько я могу судить, гуманный человек? – разве он не понимает вашего положения, не становится на вашу сторону?
– Мой дядя? Во-первых – он вовсе не человек; он чиновник – сенатор или министр… я уж не знаю. А во‑вторых… я не хочу напрасно жаловаться и клеветать: мне вовсе не тошно и не тяжело здесь, то есть меня здесь не притесняют; маленькие шпильки моей тетки, в сущности, для меня ничто… Я совершенно свободна.
Нежданов с изумлением глянул на Марианну.
– В таком случае… все, что вы мне сейчас говорили…
– Вы вольны смеяться надо мною, – подхватила она, – но если я несчастна, то не своим несчастьем. Мне кажется иногда, что я страдаю за всех притесненных, бедных, жалких на Руси… нет, не страдаю – а негодую за них, возмущаюсь… что я за них готова… голову сложить. Я несчастна тем, что я барышня, приживалка, что я ничего, ничего не могу и не умею! когда мой отец был в Сибири, а я с матушкой оставалась в Москве – ах, как я рвалась к нему!