– За республику! – и выпил бокал залпом. Нежданов пригубил.
Соломин заметил, что он вина утром не пьет; Маркелов злобно и решительно выпил свой бокал до дна. Казалось, нетерпенье грызло его: вот, мол, мы все прохлаждаемся, а к настоящему разговору не приступаем… Он ударил по столу, сурово промолвил:
– Господа! – и собрался было говорить…
Но в это мгновенье вошел в комнату прилизанный человечек с кувшинным рыльцем и чахоточный на вид, в купеческом нанковом кафтанчике, обе руки на отлет. Поклонившись всей компании, человек доложил что-то вполголоса Голушкину.
– Сейчас, сейчас, – отвечал тот торопливо. – Господа, – прибавил он, – я должен просить извинения… Мне Вася вот, мой приказчик, одну таку «вещию» сказал (Голушкин выразился так нарочно, шутки ради), что мне беспременно предстоит на время отлучиться; но надеюсь, господа, что вы согласитесь у меня сегодня откушать – в три часа; и гораздо тогда нам будет свободнее!
Ни Соломин, ни Нежданов не знали, что ответить; но Маркелов тотчас промолвил, с той же суровостью на лице и в голосе:
– Конечно, будем; а то что же это за комедия?
– Благодарим покорно, – подхватил Голушкин и, нагнувшись к Маркелову, присовокупил: – «Тыщу» рублев во всяком случае на дело жертвую… в этом не сомневайся! – И при этом он раза три двинул правой рукой с оттопыренными мизинцем и большим пальцем: «верно, значит!»
Он проводил гостей до двери и, стоя на пороге, крикнул:
– Буду ждать в три часа!
– Жди! – отвечал один Маркелов.
– Господа! – промолвил Соломин, как только все трое очутились на улице. – Я возьму извозчика – и поеду на фабрику. Что мы будем делать до обеда? Бить баклуши? Да и купец наш… мне кажется, от него, как от козла, – ни шерсти, ни молока.
– Ну, шерсть-то будет, – заметил угрюмо Маркелов. – Он вот деньги обещает. Или вы им брезгаете? Нам во все входить нельзя. Мы – не разборчивые невесты.
– Стану я брезгать! – спокойно проговорил Соломин. – Я только себя спрашиваю, какую пользу мое присутствие может принести. А впрочем, – прибавил он, глянув на Нежданова и улыбнувшись, – извольте, останусь. На людях и смерть красна.
Маркелов поднял голову.
– Пойдем пока в городской сад; погода хорошая. На людей посмотрим.
– Пойдем.
Они пошли – Маркелов и Соломин впереди, Нежданов за ними.
Странное было состояние его души. В последние два дня сколько новых ощущений, новых лиц… Он в первый раз в жизни сошелся с девушкой, которую – по всей вероятности – полюбил; он присутствовал при начинаниях дела, которому – по всей вероятности – посвятил все свои силы… И что же? Радовался он? Нет. Колебался он? Трусил? Смущался? О, конечно, нет. Так чувствовал ли он по крайней мере то напряжение всего существа, то стремление вперед, в первые ряды бойцов, которое вызывается близостью борьбы? Тоже нет. Да верит ли он, наконец, в это дело? Верит ли он в свою любовь? – О, эстетик проклятый! Скептик! – беззвучно шептали его губы. – Отчего эта усталость, это нежелание даже говорить, как только он не кричит и не беснуется? Какой внутренний голос желает он заглушить в себе этим криком? Но Марианна, этот славный, верный товарищ, эта чистая, страстная душа, эта чудесная девушка, разве она его не любит? Не великое разве это счастье, что он встретился с нею, что он заслужил ее дружбу, ее любовь? И эти два существа, которые теперь идут перед ним, этот Маркелов, этот Соломин, которого он знал еще мало, но к которому чувствует такое влечение, – разве они не отличные образчики русской сути, русской жизни – и знакомство, близость с ними не есть ли также счастье? Так отчего же это неопределенное, смутное, ноющее чувство? К чему, зачем эта грусть? – Коли ты рефлектер и меланхолик, – снова шептали его губы, – какой же ты, к черту, революционер? Ты пиши стишки, да кисни, да возись с собственными мыслишками и ощущеньицами, да копайся в разных психологических соображеньицах и тонкостях, а главное – не принимай твоих болезненных, нервических раздражений и капризов за мужественное негодование, за честную злобу убежденного человека! О Гамлет, Гамлет, датский принц, как выйти из твоей тени? Как перестать подражать тебе во всем, даже в позорном наслаждении самобичевания?
– Алексис! Друг! Российский Гамлет! – раздался вдруг, как бы в отзвучие всем этим размышлениям, знакомый писклявый голос. – Тебя ли я вижу?!
Нежданов поднял глаза – и с изумлением увидел перед собою Паклина! Паклина в образе пастушка, облеченного в летнюю одежду бланжевого цвету, без галстука на шее, в большой соломенной шляпе, обвязанной голубой лентой и надвинутой на самый затылок, и в лаковых башмачках!