Прощай, Владимир, прощай!»
Написавши эти немногие строки, Нежданов отправился на деревню. В следующую ночь заря чуть-чуть брезжила – а он уже стоял на опушке березовой рощи, не в дальнем расстоянии от сипягинского сада. Немного позади его, из-за спутанной зелени широкого орехового куста, едва виднелась крестьянская тележка, запряженная парой разнузданных лошадок; в телеге, под веревочным переплетом, спал, лежа на клочке сена и натянув на голову заплатанную свитку, старенький, седой мужичок. Нежданов неотступно глядел на дорогу, на купы ракит вдоль сада: серая, тихая ночь еще лежала кругом, звездочки слабо, вперебивку мигали, затерянные в небесной пустой глубине. По круглым нижним краям протянутых тучек шла с востока бледная алость, и оттуда же тянуло первым холодком утренней рани. Вдруг Нежданов вздрогнул и насторожился: где-то близко сперва взвизгнула, потом стукнула калитка; маленькое женское существо, окутанное платком, с узелком на голой руке, выступило не спеша из неподвижной тени ракит на мягкую пыль дороги – и, перейдя ее вкось, словно на цыпочках, направилось к роще. Нежданов бросился к нему.
– Марианна? – шепнул он.
– Я! – послышался тихий отзыв из-под нависшего платка.
– Сюда, за мной, – отвечал Нежданов, неловко хватая ее за голую руку с узелком.
Она пожималась, как бы чувствуя озноб. Он подвел ее к телеге, разбудил мужичка. Тот проворно вскочил, тотчас перебрался на облучок, ввел свитку в рукава, подхватил веревочные вожжи… Лошади зашевелились; он их осторожно отпрукнул охриплым от крепкого сна голосом. Нежданов посадил Марианну на тележный переплет, подостлав сперва свой плащ; окутал ей ноги одеялом – сено на дне было волжко, – уместился возле нее и, нагнувшись к мужику, тихо сказал: «Пошел, куда знаешь». Мужичок задергал вожжами, лошади выбрались из опушки, фыркая и ежась, и, подпрыгивая и постукивая узкими, старыми колесами, покатилась телега по дороге. Нежданов придерживал одной рукой стан Марианны; она приподняла платок своими холодными пальцами – и, обернувшись к нему лицом и улыбаясь, промолвила:
– Как славно свежо, Алеша!
– Да, – отвечал мужичок, – роса будет сильная!
Так была уже сильна роса, что втулки тележных колес, цепляясь за верхушки высоких придорожных былинок, сбивали с них целые гроздья тончайших водяных брызг – и зелень травы казалась сизо-серой.
Марианна опять пожалась от холода.
– Свежо, свежо, – повторила она веселым голосом. – И воля, Алеша, воля!
Соломин выскочил к воротам фабрики, как только прибежали ему сказать, что какой-то господин с госпожой приехали в тележке и спрашивают его. Не поздоровавшись с своими гостями, а только кивнув им несколько раз головою, он тотчас приказал мужичку-кучеру въезжать на двор – и, направив его прямо к своему флигельку, ссадил с телеги Марианну. Нежданов спрыгнул вслед за нею. Соломин повел обоих через длинный и темный коридорчик да по узенькой кривой лесенке в заднюю часть флигелька, во второй этаж. Там он отворил низенькую дверь – и все трое вошли в небольшую, довольно опрятную комнатку с двумя окнами.
– Добро пожаловать! – проговорил Соломин с своей завсегдашней улыбкой, которая на этот раз казалась и шире и светлее обыкновенного. – Вот вам квартира. Эта комната да вот, рядом, еще другая. Неказисто, да ничего: жить можно. И глазеть здесь на вас будет некому. Тут, под окнами у вас – по уверению хозяина – цветник, а по-моему – огород; упирается он в стену, а направо да налево заборы. Тихое местечко! Ну, здравствуйте вторично, милая барышня, и вы, Нежданов, здравствуйте!
Он пожал им обоим руки. Они стояли неподвижно, не раздеваясь, и с молчаливым, полуизумленным, полурадостным волнением глядели оба прямо перед собою.
– Ну что ж вы? – начал опять Соломин. – Разоблачайтесь! Какие с вами есть вещи?
Марианна показала узелок, который она все еще держала в руке.
– У меня вот только это.
– А у меня саквояж и мешок в телеге остались. Да вот я сейчас…
– Оставайтесь, оставайтесь. – Соломин отворил дверь. – Павел! – крикнул он в темноту лесенки, – сбегай, брат… Там вещи в телеге… принеси.
– Сейчас! – послышался голос вездесущего.
Соломин обратился к Марианне, которая сбросила с себя платок и начала расстегивать мантилью.