– Вам хотелось собой пожертвовать?
Глаза у Марианны заблистали.
– Да… да… да!
– А Нежданов?
Марианна пожала плечом.
– Нежданов! Мы пойдем вместе… или я пойду одна.
Соломин пристально посмотрел на Марианну.
– Знаете что, Марианна… Вы извините неприличность выражения… но, по-моему, шелудивому мальчику волосы расчесать – жертва, и большая жертва, на которую немногие способны.
– Да я и от этого не отказываюсь, Василий Федотыч.
– Я знаю, что не отказываетесь! Да, вы на это способны. И вы будете – пока – делать это; а потом, пожалуй, – и другое.
– Но для этого надо поучиться у Татьяны!
– И прекрасно… учитесь. Вы будете чумичкой горшки мыть, щипать кур… А там, кто знает, может быть, спасете отечество!
– Вы смеетесь надо мною, Василий Федотыч.
Соломин медленно потряс головою.
– О моя милая Марианна, поверьте: не смеюсь я над вами, и в моих словах – простая правда. Вы уже теперь, все вы, русские женщины, дельнее и выше нас, мужчин.
Марианна подняла опустившиеся глаза.
– Я бы хотела оправдать ваши ожидания, Соломин… а там – хоть умереть!
Соломин встал.
– Нет, живите… живите! Это главное. Кстати, не хотите ли вы узнать, что происходит теперь в вашем доме по поводу вашего бегства? Не принимают ли мер каких? Стоит только слово шепнуть Павлу – все разведает мигом.
Марианна изумилась.
– Какой он у вас необыкновенный человек!
– Да… довольно удивительный. Вот когда вас нужно будет браком сочетать с Алексеем – он тоже это устроит с Зосимой… Помните, я вам говорил, есть такой поп… Да ведь пока еще не нужно? Нет?
– Нет.
– А нет – так нет. – Соломин подошел к двери, разделявшей обе комнатки – Нежданова и Марианны, – и нагнулся к замку.
– Что вы там смотрите? – спросила Марианна.
– А запирает ли ключ?
– Запирает, – шепнула Марианна.
Соломин обернулся к ней. Она не поднимала глаз.
– Так не нужно разведывать, какие намерения Сипягиных? – весело промолвил он, – не нужно?
Соломин хотел удалиться.
– Василий Федотыч…
– Что прикажете?
– Скажите, пожалуйста, отчего вы, всегда такой молчаливый, так разговорчивы со мной? Вы не поверите, как это меня радует.
– Отчего? – Соломин взял обе ее маленькие, мягкие руки в свои большие, жесткие. – Отчего? Ну, да, должно быть, оттого, что я вас очень люблю. Прощайте.
Он вышел… Марианна постояла, поглядела ему вслед, подумала – и отправилась к Татьяне, которая еще не успела принести ей самовар и у которой она, правда, напилась чаю, но также мыла чумичкой горшки, и кур щипала, и даже расчесала какому-то мальчику его вихрястую голову.
К обеденному времени она вернулась на свою квартирку… Ей не пришлось долго дожидаться Нежданова.
Он возвратился усталый, запыленный – и так и упал на диван. Она тотчас подсела к нему.
– Ну что? Ну что? Рассказывай!
– Ты помнишь эти два стиха, – отвечал он ей слабым голосом:
Помнишь?
– Конечно, помню.
– Ну вот эти самые стихи отлично применяются к моему первому выходу. Но нет! Решительно, смешного в нем было больше. Во-первых, я убедился, что ничего нет легче, как разыгрывать роль: никто и не думал подозревать меня. Только вот чего я не сообразил: надо сочинить наперед какую-нибудь историю… а то спрашивают: откуда? почему? – а у тебя ничего не готово. Впрочем, и это почти не нужно. Предложи только шкалик водки в кабаке – и ври что угодно.
– И ты… врал? – спросила Марианна.
– Врал… как умел. Во-вторых, все, решительно все люди, с которыми я разговаривал, – недовольны; и никому не хочется даже знать, как пособить этому недовольству! Но в пропаганде я оказался – швах; две брошюрки просто тайком оставил в горницах, одну засунул в телегу… Что из них выйдет – ты един, господи, веси! Четырем человекам предлагал брошюры. Один спросил: божественная ли это книга? – и не взял; другой сказал, что не знает грамоте, – и взял для детей, потому на обложке есть рисунок; третий сперва все мне поддакивал – «тэ-ак, тэ-ак…», потом вдруг выругал меня самым неожиданным образом и тоже не взял; четвертый, наконец, взял – и много благодарил меня; но, кажется, ни бельмеса не понял изо всего того, что я ему говорил. Кроме того, одна собака укусила мне ногу; одна баба с порога своей избы погрозилась мне ухватом, прибавив: «У! постылый! Шалопуты вы московские! Погибели на вас нетути!» Да еще один солдат бессрочный все мне вслед кричал: «Погоди, постой! мы тебя, брат, распатроним!» – а на мои же деньги напился!