Пожалуйста, извини меня; я не хотел послать тебе такое грустное письмо, не насмешив тебя хоть под конец (ты, наверное, заметишь несколько натянутых рифм: «молотят – колотят…», да мало ли чего). Когда я напишу тебе следующее письмо? И напишу ли? Что бы со мной ни было, я уверен, ты не забудешь твоего верного друга А. Н.
P. S. Да, наш народ спит… Но, мне сдается, если что его разбудит – это будет не то, что мы думаем…»
Дописав последнюю строку, Нежданов бросил перо и, сказав самому себе: «Ну – теперь постарайся заснуть и забыть всю эту чушь, стихотвор!» – лег на постель… но сон долго бежал его глаз.
На другое утро Марианна разбудила его, проходя через его комнату к Татьяне; но он только что успел одеться, как она уже вернулась снова. Ее лицо выражало радость и тревогу: она казалась взволнованной.
– Знаешь что, Алеша: говорят, в Т…м уезде – близко отсюда – уже началось!
– Как? Что началось? Кто это говорит?
– Павел. Говорят, крестьяне поднимаются – не хотят платить податей, собираются толпами.
– Ты сама это слышала?
– Мне Татьяна сказывала. Да вот и сам Павел. Спроси у него.
Павел вошел и подтвердил сказанное Марианной.
– В Т…м уезде беспокойно, это верно! – промолвил он, потряхивая бородкой и прищуривая свои блестящие черные глаза. – Сергея Михайловича, должно полагать, работа. Вот уже пятый день, как их нету дома.
Нежданов взялся за шапку.
– Куда ты? – спросила Марианна.
– Да… туда, – отвечал он, не поднимая глаз и сдвинув брови. – В Т…ий уезд.
– Так и я с тобой. Ведь ты меня возьмешь? Дай мне только большой платок надеть.
– Это не женское дело, – сумрачно промолвил Нежданов, по-прежнему глядя вниз, точно озлобленный.
– Нет… нет! Ты хорошо делаешь, что идешь, а то Маркелов счел бы тебя за труса… И я иду с тобой.
– Я не трус, – так же сумрачно промолвил Нежданов.
– Я хотела сказать, что он нас обоих за трусов бы принял. Я иду с тобой.
Марианна отправилась за платком в свою комнату, а Павел произнес исподтишка и как бы втягивая в себя воздух: «Эге-ге!» – и немедленно исчез. Он побежал предупредить Соломина.
Марианна еще не появилась, как уже Соломин вошел в комнату Нежданова. Он стоял лицом к окну, опершись лбом о руку, а рукой о стекло. Соломин тронул его за плечо. Он быстро обернулся. Взъерошенный, немытый, Нежданов имел вид дикий и странный. Впрочем, и Соломин изменился в последнее время. Он пожелтел, лицо его вытянулось, верхние зубы обнажились слегка… Он тоже казался встревоженным, насколько могла тревожиться его «уравновешенная» душа.
– Маркелов таки не выдержал, – начал он. – Это может кончиться худо; для него, во‑первых… ну, и для других.
– Я хочу пойти посмотреть, что там такое… – промолвил Нежданов.
– И я, – прибавила Марианна, показавшись на пороге двери.
Соломин медленно обратился к ней:
– Я бы вам не советовал, Марианна. Вы можете выдать себя – и нас; невольно и безо всякой нужды. Пускай Нежданов идет да понюхает немножко воздух, коли он хочет… и то немножко! – а вы-то зачем?
– Я не хочу отстать от него.
– Вы его свяжете.
Марианна глянула на Нежданова. Он стоял неподвижно, с неподвижным, угрюмым лицом.
– Но если будет опасность? – спросила она.
Соломин улыбнулся:
– Не бойтесь… когда будет опасность – я вас пущу.
Марианна молча сняла платок с головы – и села.
Тогда Соломин обратился к Нежданову:
– А ты, брат, в самом деле посмотри-ка немножко. Может быть, это все преувеличено. Только, пожалуйста, осторожнее. Впрочем, тебя подвезут. И вернись поскорее. Ты обещаешь? Нежданов, обещаешь?
– Да.
– Да – наверное?
– Коли тебе здесь все покоряются, начиная с Марианны!
Нежданов вышел в коридор не простившись. Павел вынырнул из темноты и побежал вперед по лестнице, стуча коваными подковами сапогов. Он должен был подвезти Нежданова.
Соломин подсел к Марианне.
– Вы слышали последние слова Нежданова?
– Да; он досадует, что я слушаюсь вас больше, чем его. И ведь это правда. Я люблю его, а слушаюсь вас. Он мне дороже… а вы мне ближе.
Соломин осторожно поласкал своей рукой ее руку.
– Эта история… очень неприятная, – промолвил он наконец. – Если Маркелов в ней замешан – он погиб.
Марианна вздрогнула.
– Погиб?
– Да. Он ничего не делает вполовину – и не прячется за других.
– Погиб! – шепнула Марианна снова, и слезы побежали по ее лицу. – Ах, Василий Федотыч! мне очень жаль его. Но почему же он не может восторжествовать? Почему он должен непременно погибнуть?