– Простите меня, – промолвила она вдруг своим грубым, отрывистым голосом, – я простая, не умею… этак. Не сердитесь; коли хотите – не отвечайте. Вы та девица, что ушла от Сипягиных?
Марианна несколько изумилась, однако промолвила:
– Я.
– С Неждановым?
– Ну да.
– Позвольте… дайте мне руку. Простите меня, пожалуйста. Вы, стало быть, хорошая, коли он полюбил вас.
Марианна пожала руку Машуриной.
– А вы коротко знаете Нежданова?
– Я его знаю. Я в Петербурге его видала. Оттого-то я и говорю. Сергей Михайлыч тоже мне сказывал…
– Ах, Маркелов! Вы его недавно видели?
– Недавно. Теперь он ушел.
– Куда?
– Куда приказано.
Марианна вздохнула.
– Ах, госпожа Машурина, я боюсь за него.
– Во-первых, что я за госпожа? Эти манеры бросить надо. А во‑вторых… вы говорите: «я боюсь». И это тоже не годится. За себя не будешь бояться – и за других перестанешь. Ни думать о себе, ни бояться за себя – не надо вовсе. Вот что разве… вот что мне приходит в голову: мне, Фекле Машуриной, легко этак говорить. Я дурна собою. А ведь вы… вы красавица. Стало быть, это вам все труднее. (Марианна потупилась и отвернулась.) Мне Сергей Михайлыч говорил… Он знал, что у меня есть письмо к Нежданову… «Не ходи ты на фабрику, – говорил он мне, – не носи письма; оно там все взбудоражит. Оставь! Они там оба счастливы… Так пусть их! Не мешай!» Я бы рада не мешать… да как быть с письмом?
– Надо отдать его непременно, – подхватила Марианна. – Но только какой же он добрый, Сергей Михайлович! Неужели он погибнет, Машурина… или в Сибирь пойдет?
– Что ж? Из Сибири-то разве не уходят? А жизнь потерять?! Кому она сладка, кому горька. Его-то жизнь – тоже не рафинад.
Машурина снова взглянула на Марианну пристально и пытливо.
– А точно, красавица вы, – воскликнула она наконец, – настоящая птичка! Я уж думаю: Алексей не идет… Не отдать ли вам письмо? Чего ждать?
– Я ему передам, будьте уверены.
Машурина подперла щеку одной рукой и долго, долго молчала.
– Скажите, – начала она… – извините меня… вы очень его любите?
– Да.
Машурина встряхнула своей тяжелой головой.
– Ну, а о том и спрашивать нечего – любит ли он вас! Я, однако, уеду, а то запоздаю, пожалуй. Вы ему скажите, что я была здесь… кланялась ему. Скажите: была Машурина. Вы моего имени не забудете? Нет? Машурина. А письмо… Постой, куда же это я его сунула?
Машурина встала, отвернулась, делая вид, что шарит у себя в карманах, а между тем быстро поднесла ко рту маленькую свернутую бумажку и проглотила ее.
– Ай, батюшки! Вот глупость-то! Неужто ж я его обронила? Обронила и есть. Ай, беда! Не нашел бы кто… Нету; нигде нету. Вот и вышло так, как желал Сергей Михайлыч!
– Поищите еще, – шепнула Марианна.
Машурина махнула рукой.
– Нет! Что искать! Потеряла!
Марианна пододвинулась к ней.
– Ну, так поцелуйте меня!
Машурина вдруг обняла Марианну и с неженской силой прижала ее к своей груди.
– Ни для кого бы я этого не сделала, – проговорила она глухо, – против совести… в первый раз! Скажите ему, чтобы он был осторожнее… И вы тоже. Смотрите! Здесь скоро всем худо будет, очень худо. Уходите-ка оба, пока… Прощайте! – прибавила она громко и резко. – Да вот еще что… скажите ему… Нет, ничего не надо. Ничего.
Машурина ушла, стукнув дверью, а Марианна осталась в раздумье посреди комнаты.
– Что это такое? – промолвила она наконец, – ведь эта женщина больше его любит, чем я его люблю! И что значат ее намеки! И отчего Соломин вдруг ушел и не возвращается?
Она начала ходить взад и вперед. Странное чувство – смесь испуга, и досады, и изумления – овладело ею. Зачем она не пошла с Неждановым? Соломин ее отговорил… но где же он сам? И что такое происходит кругом? Машурина, конечно, из участия к Нежданову не передала ей того опасного письма… Но как могла она решиться на такое непослушание? Хотела показать свое великодушие? С какого права? И почему она, Марианна, была так тронута этим поступком? Да и была ли она тронута? Некрасивая женщина интересуется молодым человеком… В сущности – что же в этом необыкновенного? И почему Машурина предполагает, что привязанность Марианны к Нежданову сильнее чувства долга? Может быть, Марианна вовсе не требовала этой жертвы? И что могло заключаться в том письме? Призыв к немедленной деятельности? Так что ж!!
«А Маркелов? Он в опасности… а мы-то что делаем? Маркелов щадит нас обоих, дает нам возможность быть счастливыми, не разлучает нас… что это? Тоже великодушие… или презрение?
И разве мы для этого бежали из того ненавистного дома, чтобы оставаться вместе и ворковать голубками?» Так размышляла Марианна… и все сильнее и сильнее разыгрывалась в ней та взволнованная досада. К тому же ее самолюбие было задето. Почему все ее оставили – все? та «толстая» женщина назвала ее птичкой, красоткой… почему не прямо куколкой? И отчего это Нежданов отправился не один, а с Павлом? Точно ему нужен опекун! Да и какие, собственно, убеждения Соломина? Он вовсе не революционер! И неужели же кто-нибудь может думать, что она относится ко всему этому несерьезно?